— Второй! — обеспокоился Петрушин. — Второй, ты заснул там, что ли?
Глебыч молчал.
— Аккумулятор... — предположил Вася.
— Исключено, — покачала головой Лиза. — Перед выездом всем заряженные вставила.
Петрушин переглянулся с Васей, и они без лишних слов рванули к «гостевому» домику. Мы с Ивановым последовали за ними...
В «гостевом» было две комнаты — спальня и зал, плюс небольшая прихожая и кухонька. Глебыч стоял в зале, спиной ко входу, и напоминал какую-то неуклюжую статую. Плечи опущены, голова застыла в одной точке, щетинистая макушка слегка подрагивает... В зале было два окна, одно из них распахнуто настежь, тихонько покачиваются тюлевые занавески... Следов, однако, на подоконнике не было...
— Стой, — едва слышно прошептал Глебыч. Все мгновенно замерли на месте, кто где оказался: мы с Ивановым на пороге прихожей, Вася с Петрушиным — у двери в зал.
— Не трогайте меня, — очень униженно попросил Глебыч. — Стол...
— Чего? — так же шёпотом переспросил Петрушин.
— «Нива» ушла, — дисциплинированно доложили наши рации голосом Серёги. — Вы бы поторопились...
— Стол подвиньте, — прошептал Глебыч. — Поставьте передо мной. Только тихо, не заденьте меня...
Вася с Петрушиным потащили из угла стол. Мы с Ивановым обошли Глебыча и полюбовались на картинку.
Несведущего товарища картинка бы не впечатлила. В руках Глебыч держал обыкновенный с виду ватерпас. Для далёких от плотницкой деятельности напомню: это такой прибор для проверки горизонтальности и измерения небольших углов наклона. Небольшой деревянный брусок со стёклышком посерёдке.
Сейчас Глебыч держал этот брусок так бережно, словно это была самая дорогая для него в мире вещь. Под стёклышком тихонько подрагивал пузырёк. Чуть вправо — чуть влево...
— Бумага, — прошептал Глебыч, когда Вася с Петрушиным установили перед ним стол. — Надерите бумаги, положите с обеих сторон.
— Зачем бумага? — обескураженно спросил Вася. — Куда — «с обеих»?
— На стол, — Глебыч очень осторожно вздохнул — в три приёма. — Если горизонт кривой, буду подкладывать.
В тумбочке лежали несколько чистых тетрадей.
Вася надрал листов, разложил на столе с обеих сторон.
— Ближе, — тихо скомандовал Глебыч. — Ещё... Просвет пятнадцать сантиметров. Так... Ближе. Чтобы под основания ладоней попали...
— Готово, — Вася закончил работу и отступил от стола. — Может, я останусь? Помогу бумагу подсовывать...
— Кыш шш! — злобно прошипел Глебыч. — Валите отсюда, живо...
Дважды нас просить не пришлось — спустя несколько секунд все высыпали во двор и прилипли к стене дома.
— «Нива» ушла? — запоздало уточнил Петрушин переполненным жаждой убийства голосом.
— Я же доложил, — рация выдала отчётливый флюид недоумения. — Вы выдвигаетесь?
— А я сказал — мочить, — напомнил Вася. — Почему вы меня никогда не слушаете?
В этот момент калитка распахнулась. В проёме возник дед — хозяин усадьбы.
Посмотрел на нас, как на придурков, хмыкнул в бороду и заковылял к крыльцу.
— Я что-то не понял... — потерянно пробормотал Иванов. — Как такое могло получиться?
— А это мы сейчас спросим, — Петрушин, непроизвольно пригнувшись, миновал дверной проём «гостевого» дома и метнулся к крыльцу хозяйской хаты. — А ну иди сюда, пидор ты старый...
— Ваааа!!! — дружно взревели дамы, плотным кольцом облепляя нашего богатыря и мёртвой хваткой вцепляясь в его одежду. — Вааууу!!!!
Ну вот, хоровое выступление всё же состоялось. Ох и не завидую я сейчас Петрушину!
— Да оставьте вы деда, — из дверей «гостевого» дома выплыл постаревший лет на десять Глебыч и обессиленно прислонился к косяку. На лбу его подрагивали крупные градины пота. — Это я. Я во всём виноват. Надо же — как ребёнка...
— Что это было, Глебыч? — спросил Иванов, надоедливо морщась от надсадного женского визга. — Извини, но я что-то не совсем...
— Это был он, — Глебыч достал сигареты и принялся ломать спички.
Руки сапёра мелко дрожали. Это было мощным отклонением от нормы, у него, даже сильно пьяного, руки — как тиски.
— Он?!
— Да. Это был Шах. Собственной персоной...
Глава 10
ШАХ
Работа над ошибками
В 16.07 я уже подъезжал к Тхан Юрту. Дорога нормальная, быстро добрался. А раньше и не надо: пока допрос, пока родится план, споры да прочее — раньше пяти вечера сюда никто не приедет.