Эмма долго молчала. А Зед проклинал свой язык. Зачем он напомнил ей о том, что случилось. О том, что когда-то она была другой. Но потом с горькой иронией подумал, что такое невозможно забыть. Она будет помнить это всегда. Это неизбежно так же, как следующий ее вздох. А потом в голову пришла нелепая мысль, уничтожающая все здравомыслие и логику. О том, что если бы весь этот ужас не случился с ними, они никогда бы не встретились. Слишком разными и далекими были их жизни. Конечно, так было бы лучше. Он мог бы отдать свою жизнь, за то, чтобы все повернуть вспять, и если уж ему не удалось спасти себя, то хоть ее он мог бы попытаться. Но это невозможно. Все, что он может – это попытаться спасти ее сейчас.
Почему-то, он вспомнил, как он был груб и безжалостен с ней в том подвале. Это ничего бы не изменило, и все же… Он вспомнил ее слезы. Ее голос в темноте, дрожащий и испуганный. И то, как после того, как он грубо отвечал и огрызался на нее, она держала его голову на своих коленях. Как прохладной ладонью гладила его по волосам и тихо говорила с ним. А он не захотел даже знать ее имя. Ей хотелось быть ближе, найти в нем поддержку, когда было страшно. А он не смог даже этого ей дать. Он стремился держать дистанцию, чтобы ничего не чувствовать. А в итоге, несколько часов спустя наблюдал, как выродки Дориана издеваются на ней.
— Мне жаль, – зачем-то сказал он, прекрасно понимая, что теперь это уже ничего не изменит. – Мне жаль, что я был груб с тобой. Тогда. В подвале.
— Это уже не важно, – пристально глядя на него прошептала Эмма.
— Возможно. Но тогда важно другое, – Зед старался не отрывать взгляда от дороги. – Важно то, что происходит сейчас. И то, как ты справляешься со всем тем, что случилось с тобой. И я… Я считаю, что ты очень сильная и храбрая. Ты молодец. Не знаю, имею ли я на это право, потому что все это моя вина, но я горжусь тобой.
Зед не удержался и повернулся к Эмме. Ее глаза были влажными, и это придавало блеск их зеленому цвету. Она резко отвернулась, вцепившись в ремень безопасности.
— Эмма…
— Я не считаю тебя виноватым.
Его передернуло. Зед сжал руль крепче, чем требовалось.
— Это не значит, что я не виноват.
— Я хотела бы, чтобы все было по-другому. Хотела бы, чтобы не было того подвала, и их… - она будто подавилась словами, глубоко задышала. Зед уже хотел попросить ее успокоиться, и сказать, что все не важно. Но не успел. Эмма развернулась, одновременно отщелкнув ремень безопасности. А потом подвинулась к Зеду и прижалась лицом к его плечу. – Пусть всего бы этого не было. Но я не хотела бы, чтобы не было тебя. Хорошо, – она вцепилась в него дрожащими пальцами, сминая ими кожу куртки. – Хорошо, что есть ты. Хорошо, что это именно ты.
Зед вел машину буквально на автомате. Следил за спидометром, переключал передачи, нажимал на педали. Но не чувствовал ничего, кроме тяжелого биения собственного сердца. Не ощущал ничего, кроме рук Эммы на своей руке. И запаха ее волос. И ее слова грохотали в ушах, как обвинение и как приговор. И в то же время как помилование. Зед уже не помнил, когда был так растерян, как сейчас. Когда не понимал ни себя, ни то, что чувствует. Он не знал, что сделать в данную минуту. То ли просто молча продолжать вести машину, и тогда Эмма сама отстранится и вернется на свое сиденье. Или оттолкнуть ее, чтобы дать ей понять, как все это дико, неестественно и неправильно. Но Зед не сделал ни того ни другого. Он сделал так, как не следовало ни в коем случае. Что запретил себе делать и даже думать об этом. Он свернул на обочину и заглушил мотор.
Эмма осторожно отстранилась и вопросительно посмотрела на него.
— Этого не стоит делать. Я не должен этого делать Эмма. Но я хочу тебя поцеловать. Не бойся. Если ты скажешь «нет», я заведу машину, и мы просто поедем дальше. Просто скажи «нет». Господи! Скажи мне «нет» Эмма!
А она вместо этого замерла, и на ее побледневшем лице живыми казались только глаза. Но спустя мгновение, она покачала головой. И сама потянулась к Зеду, чем вышибла из него весь дух.
— Не могу, – голос ее дрожал, как и она сама, когда Зед обнял Эмму за плечи. — Не хочу говорить «нет».