— Эмма. Эмма. Боже мой, Эмма.
Зед не понимал почему. Но ему просто отчаянно было необходимо повторять ее имя. Он чувствовал себя ужасно. До ужаса беспомощным, и как никогда уязвимым. Он держал в объятиях Эмму и все что мог это гладить ее спину и плечи, прижиматься щекой к ее волосам и произносить ее имя. Снова и снова. Как мантру.
Но так не могло продолжаться долго. Он вспомнил о том, что Эмма лежала на полу и наверняка замерзла. А еще измучена и голодна. Он поднялся на ноги, не выпуская Эмму из рук и сел на край кровати.
— Так долго, тебя не было так долго. – Эмма не желала отстраниться хоть на миллиметр. – Я боялась, что больше не увижу тебя.
— Я знаю. Прости меня, – Зед подтянул одеяло и закутал в него Эмму. – Но ты не должна была так думать. Я же обещал вернуться.
— Да. Да.
Казалось, что вместо того, чтобы начать успокаиваться, Эмма начинала паниковать все больше. Она держалась, как могла эти дни, но теперь не могла взять под контроль свои эмоции, и Зед это понимал. Он не знал, понимала ли Эмма, что тихонько стонет, словно от боли и трясущимися руками выкручивает ткань его футболки. Зед давал ей возможность пережить эти минуты и продолжал успокаивающе поглаживать спину Эммы.
— Тише. Тише, – шептал он, наконец-то чувствуя, как Эмма начинает успокаиваться.
Он попытался устроиться поудобнее, но она вновь переполошилась.
— Нет! Нет, не уходи сейчас. Только не уходи, – она спрятала лицо у него на груди.
— Успокойся, Эм. Я не ухожу. Но я хочу, чтобы ты согрелась. Давай я включу душ. Ты должна…
— Нет. Не надо. Так хорошо. Я уже согрелась. Пожалуйста. Я не хочу в душ.
— А я бы не отказался, – стараясь придать своему тону легкости, произнес Зед. – Я не спал и не мылся почти три дня, а мне пришлось изрядно поваляться в пыли. Так что, наверное, тебе не стоит так прижиматься ко мне.
Если он хотел отвлечь Эмму от собственных страхов, то ему это удалось. Впервые, как он обнял ее, Эмма вскинула голову и посмотрела на Зеда внимательным взглядом. Более осознанным, чем несколько минут назад. А потом поразила Зеда, когда протянула руку и коснулась пальцами его отросшей трехдневной щетины. Ее прикосновение обожгло его. Он дернулся от ее пальцев, словно от какой-то опасности. Но не успела Эмма убрать руку, как Зед, сам не осознавая, что творит, перехватил ее и приложил к своей щеке маленькую ладошку. Потерся об нее колючей щекой, а потом прижался губами. И услышал, как тяжело Эмма вздохнула. Ее глаза наполнились теплом, а щеки порозовели, прогоняя недавнюю бледность.
Зед не мог отвести от нее взгляд. Он никогда не думал, что такое понятие как нежность может причинить боль. Но сейчас ему было больно. Потому что это была запретная, абсолютно не нужная, но необходимая нежность. Он не мог не испытывать этого гляда на Эмму. Она была такая нежная, красивая и хрупкая. Но наряду с нежностью он испытывал и нечто иное. Он хотел сжать Эмму в своих руках так крепко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Желал прижаться носом к пульсирующей венке на шее и вдохнуть запах ее кожи. Хотел дотронуться до Эммы и чтобы она не испугалась его прикосновения.
А потом Эмма закрыла глаза. Ее губы слегка приоткрылись. Зед не мог знать, правильно ли прочитал ее сигнал, но не стал думать об этом. Он нуждался в этом и не стал противиться собственному порыву. Он наклонился и поцеловал губы Эммы нежным поцелуем. Но всего на мгновение. А потом как ненормальный набросился на нее. Если бы она хоть едва заметно дала понять, что не желает этого, Зед остановился бы. Но Эмма выдохнула ему прямо в губы и подалась навстречу. Зед словно провалился в бездну, где нет дна и его полет вниз мог длиться бесконечно. И он позволил себе упасть. В то мгновение когда Эмма вместо того чтобы оттолкнуть его ответила на поцелуй, и вцепилась пальцами в его волосы на затылке, он понял, что пути назад нет.
Он больше не сможет вернуться в то состояние черной пустоты, что наполняла его тело и разум долгие шесть лет. Покрывая лицо и губы Эммы быстрыми, рваными поцелуями, Зед осознал, что больше чем умереть, отомстив, он желает остаться жить. Он принял для себя ту тонкую грань, когда все изменилось. Когда месть, как самая его большая цель за долгие годы стала не окончательной целью, а средством. Теперь он не хотел мЕсти, чтобы заслужить право умереть. Теперь он хотел мЕсти, чтобы найти способ жить.