Он уже не мог оставаться безразличным, и это ослабляло его. Раньше Зед не боялся смерти, что и его самого делало смертоносным. А сейчас его слабым местом стала девушка, которая доверчиво прижималась к нему. А еще он боялся. Не суметь ее защитить. Что он мог сделать один в этой войне? Ничтожно мало. Знал, что будет сражаться до смерти, но возможно этого будет недостаточно. У Эммы все еще был телефон с номером и в случае необходимости Эмме помогут. И все равно это не гарантировало ее безопасность. Потому что если убьют его, значит победит Маркус Дориан. А пока жив этот ублюдок, Эмме грозит опасность. И круг замыкался. Зед должен был убрать его. А значит сейчас надо набраться сил и уйти.
Он в последний раз прижался щекой к темным волосам, позволив себе немного горько-сладкой нежности. Потом обхватил ладонями лицо Эммы, вынуждая ее посмотреть на него.
— Я должен идти.
— Я знаю, – наконец-то ответила Эмма.
— Как только я принесу продукты, то уеду. Я не знаю когда вернусь. Мы должны покончить с этим.
— Я понимаю.
Она понимала. Вот только ее взгляд говорил о другом. Она боялась снова остаться одна, и Зед был уверен, что ночевать Эмма будет снова под кроватью.
Он решительно отступил, взял со столика ключи от номера и, больше не говоря ни слова, ушел, намереваясь хотя бы обеспечить Эмму едой. От дверей отеля до магазина напротив было не больше пятнадцати шагов, но, не сделав и двух, Зед замер, и завел руку за спину, где под курткой, за поясом джинсов был пистолет. Его инстинкты всегда срабатывали на ура, именно поэтому он был хорошим полицейским. И сейчас Зед не мог проигнорировать напряжение, которое словно разряды тока прошлись по его мышцам. Он продолжил путь, внимательно оглядывая территорию, но ни один человек не вызывал в нем подозрений. Но чувство, будто за ним следят не проходило. Зед зашел в магазин, и даже выбирая продукты, не переставал следить за дорогой и дверями отеля. Но ничего особенного так и не обнаружил. И только когда возвращался, на углу соседнего здания заметил тощего парнишку, с подозрительной таинственностью, передающего какую-то потрепанную книжонку мужчине на мотоцикле. Не составило труда понять, что это не завсегдатаи клуба книголюбов. Это просто-напросто продажа наркотиков. Но сейчас это не было его проблемой и Зед, отвернувшись, пошел дальше. Видимо из-за этого он так насторожился. Старые привычки искоренить не так-то просто.
Когда он вошел в номер, то застал Эмму за переключением каналов телевизора. Зед невольно улыбнулся. Еще в доме, который им предоставил Рон, Зед заметил, что Эмма любит смотреть телевизор. И даже когда она его не смотрела, то предпочитала оставлять тот включенным. Вот и теперь она отложила пульт, оставив диктора новостей бубнить о своем, и встала, с интересом заглядывая в пакет, который принес Зед. И за этот короткий промежуток времени Зед вдруг увидел ее. Настоящую Эмму. На какой-то миг она перестала быть той до смерти напуганной девушкой, которая пряталась под кровать от своих кошмаров. Стала просто девушкой, которая улыбнулась глазами, когда он вошел, чтобы сунуть нос в пакет с продуктами, а потом начать вынимать их и раскладывать на столике.
Кто-то мог сказать, что он сошел с ума, что может быть особенного в этом. Возможно ничего. Для других. Но не для Эммы. И не для него.
— Его надо бы помыть, — сказал он, когда Эмма достала яблоко и надкусила.
Она посмотрела на него, потом на яблоко и совсем по девчачьи пожала плечами. Снова откусила яблоко, с довольным видом.
— Ну, по сравнению с тем, что со мной произошло, немытое яблоко – это не так уж и страшно.
— Вот именно, — все же забирая у нее фрукт, проворчал Зед. Сходил в ванную, помыл яблоко и вернул Эмме. — После всего, через что тебе пришлось пройти, было бы обидно умереть от дизентерии.
Он пожалел о том, что сказал в ту же секунду, как чертовы слова слетели с его языка. Он замер, с тревогой посмотрев на Эмму. А она ошарашенно смотрела на него. И вдруг прыснула от смеха. Зажала ладонью рот, но это не помогло. Она засмеялась, странно хлопая глазами. Зеду стало почти физически больно от звука ее смеха, но он готов был и на большую боль, только бы продлить этот миг. Сам он даже не улыбнулся, потому что не мог. Это был выстраданный момент наслаждения, и он не смел его тратить на собственные эмоции, только впитывать их как пересушенная земля Мексики впитывает редкий дождь.