Рон вскочил, отшвырнув банку, и Эмма впервые увидела этого человека в проявлении сильных эмоций. Но Эмме отчего-то было более жутко от его спокойного хладнокровия, а сейчас она только вздрогнула и как загипнотизированная смотрела на огромного мужчину перед собой.
― Я ненавижу Сандерса. Но знаешь, что, Эмма Палмер? Это действительно смешно! Он единственный кому я могу доверить дочь. Он – моя последняя надежда ее спасти. В том подвале, когда его заперли, а с тобой проводили время ребята Дориана, я был в нескольких кварталах оттуда. Я не знал, что происходило. У меня был выходной и я только и занимался тем, что думал, как вытащить Сандерса. Я солгал ему, что это задание высшего руководства. Им насрать. Они узнали, что его раскрыли и списали его. Но он нужен был мне. Поэтому я поотсвечивал в местном баре, потом еще в одном, и отправился вытаскивать нашего доблестного полицейского. Когда я пришел, ребята как раз с тобой закончили. Ты была без сознания. Стив взвалил тебя на плечо и отнес в чулан, Морган же напомнил, что тебя велено вернуть в подвал. Но потом они сошлись на том, что ты осилишь еще один заход. И знаешь, мне было плевать. Я не почувствовал к тебе ни жалости, ни сострадания. Я думал лишь о том, как вырубить их и добраться до Сандерса. Подобраться к ним было легко, когда они пялились на тебя и отпускали похабные шуточки. И как только они рухнули, я оттащил их подальше и пошел в подвал. Я забыл о тебе в тот же момент.
А Сандерс нет. Он был избит, ранен, ему могли пустить пулю между глаз в любой момент, а он скулил там из-за тебя. Из-за тебя мать твою! Он знал-то тебя два дня. Я сказал, что он может идти, что свободен, а он выхватил у меня пистолет, и чуть не всадил в себя пулю. И хрен бы я его остановил. Если бы не ты. Сам еле шел, а тебя все равно нес. Чертов идиот! Вот тогда я убедился, что не зря все затеял. Если кто и найдет мою дочь, так это он.
Эмма была в ужасе. От всех бездушных, жестоких слов, что он говорил. Она впервые слышала от него столько слов. Лучше бы он молчал. Зачем он все это рассказывал ей? Она не хотела вспоминать ту ночь. Хотя вряд ли она сможет ее когда-то забыть. Не в силах больше слушать она по-детски зажмурилась, и закрыла ладонями уши. И все, что она слышала это рев собственной крови, бегущей по венам. Этот мерный шум, похожий на отдаленный шум океана, словно она как в детстве, приложила большую ракушку к уху, успокоил ее. Эмма хотела бы просидеть так вечность. Но вскоре она насторожилась. Она открыла глаза и встретилась глазами с Роном. В ту же секунду он отвернулся от нее и со всей силы ударил кулаком по стене, заставив Эмму съежиться от страха.
Но вспышка Рона прошла так же быстро, как и возникла. Он снова, странным долгим взглядом смотрел на ее запястья. А потом, словно у него вместе с яростью перегорели и все силы, тяжело опустился на пол, поставил локти на колени и несколько раз жестко провел руками по лицу. А потом он встретился с Эммой глазами. Он просто смотрел, молча, его взгляд был тяжелым. Эмма хотела бы отвести свой взгляд и почему то не могла. Она до ужаса его боялась. Даже ненавидела. Он был одним из тех, кто схватил ее на улице. Кто виновен в том, что с ней сделали. И сейчас он говорил ужасные вещи. Но Эмма вдруг почувствовала жалость. И горькое сочувствие.
Рон. Он был таким большим. Очень высоким и мускулистым. Но отчего-то именно сейчас Эмма увидела, как он сломлен. Этот человек уничтожен. Эмма поняла, что даже спасение дочери его не спасет. Да – это было то, что он хотел. Но это скорее была не надежда, а долг. Просто цель, потому что ничего другого не осталось.
Он прав. Рон прав. В этом разница между ним и Зедом. Рон потерял свою совесть и человечность. Зед нет. Рону плевать на тех, кто встанет на его пути. Или кого заденет, пока он идет к своей цели. Сама Эмма была лишь сопутствующим ущербом. А сколько было до нее, тех, кого замучили люди Маркуса Дориана. Рону было все равно. Зед же не оставил ее.
― Презираешь меня? – усмехнувшись, спросил Рон. ― Презираешь. А я вот смотрю на тебя и поражаюсь. Малявка малявкой. А ничего. Держишься. Думал, истерить будешь, без конца, рыдать. А нет. Сидишь тут как мышь. Только вот, - он кивнул на ее руки. ― Прекращай это. С веревками все равно не справишься.
― Я знаю, - сама себя удивив, призналась Эмма. ― Но не могу прекратить.
― Это еще почему?
Не могла она ему сказать. Вернее не хотела. Как можно в таком признаваться. Тем более тому, кто сам утверждает, что ему все равно. А он молчал. Смотрел и ждал ответа. Гипнотизируя ее.