— На диване моей мамы. Он раскладывается. — Словно мне нужны были дополнительные напоминания, что эта поездка не будет романтическими каникулами. — Она переделала мою старую комнату для гостей, но, кажется, мой отец слишком часто пользовался этой привилегией, появляясь в городе. Поэтому она выкинула кровать и превратила комнату в свою мастерскую или что-то в этом роде.
— А.
Он многозначительно посмотрел на меня.
— Что?
— Не знаю, что ты ожидаешь от моего родового гнезда, — сказал он. — Но снизь все свои ожидания наполовину.
— Я знаю, что это не гламурное место.
— Я вырос в трейлерном парке… я это раньше, не совсем понимал. Едва ли кто-то называл это место так. Он находится у пруда и все называли его Лейксайд. Поместье Лейксайд, гласит табличка на въезде. Где-то в четырнадцать лет до меня дошло, черт, да я же трейлерный нищеброд, ведь так?
— Должно быть, ты был горько разочарован.
Он кивнул.
— Наверное. С тех пор я ставил под сомнение все, что считал нормальным. Сравнивал место, где я жил с дерьмом, которое показывали по телевизору, в сериалах и так далее. Например, то, что почти у каждого кого я знал, имелись судимость и куча оружия, и, что они пили в разгар самого дня, не так как люди по телевизору. Как на каком-то телевизионном шоу показывали забеременевшую девушку подростка, и все были просто обескураженны этим, когда в моей среде обитание это была практически стандартная ситуация.
— Но не в твоей семье.
Он помолчал долгое мгновение.
— Моя мама родила нас в очень молодом возрасте. В девятнадцать мою сестру. В двадцать четыре меня. А Кристина родила ребенка в выпускном классе.
Я моргнула, глядя на дорогу.
— У тебя есть племянница или племянник?
— Был. Племянник. Он умер, когда был еще очень маленьким. В возрасте трех лет.
— Боже. Ты никогда не рассказывал мне.
— И мне бы не хотелось, чтобы ты говорила об этом сестре. Не при первой встрече. Это вовсе не секрет, просто… болезненная тема.
— Как он…
Эрик резко выдохнул.
— Он утонул. Никто не виноват в этом. Отвернись на тридцать секунду, чтобы перевернуть бургеры, и его уже нет. Просто трагедия. — Его голос был грустным, но ровным, словно он освещал чужую потерю из новостей. Словно не позволял себе переживать из-за этого, или давным-давно сжег все эмоции по этому поводу. Или, возможно, он просто не хотел мне рассказывать об этом так же, как о подробностях насилия над Кристиной, скрывая горе других людей. — Это могло произойти с каждым. Конечно, моя сестра считает по-другому, как и любая мать.
— Какой ужас. — Не удивительно, что она такая вспыльчивая. Это изменило все мое представление о женщине, которая набросилась на меня по телефону. Заставило меня подумать, что, возможно, я смогу понять ее проблемы с самоконтролем, из-за которых переживал ее младший брат.
И тут в мою голову пришла другая мысль.
— Это же не произошло на том озере — на твоем озере?
— Нет, на другом. Все равно. Хватит об этом, — сказал он, и выключил звук радио. Данный разговор сделал его отдаленным, поэтому я не стала давить на него.
— Так, где ты жил, когда был в Кернсвилле? Прежде чем… ты знаешь.
— Я съехал от мамы, когда мне было семнадцать. Снимал жилье. Последняя квартира, в которой я жил располагалась над автосервисом. — Он улыбнулся в мерцании приборной панели, Эрик которого я потеряла за последние минуты, возвращался ко мне. — Смрад стоял ужасный, и постоянный шум, но зато она была до безобразия дешевой.
— У тебя остались там друзья?
Он пожал плечами, улыбка исчезла.
— Никого особенного. Уж точно никого, кто бы потрудился навестить меня в Казинсе.
Редкая обида в его голосе говорила о многом.
— Похоже, что был кто-то от кого ты ожидал немного большего.
— Да, возможно. Не знаю, что заставляло меня рассчитывать на преданность этих ребят. Особенно после того, в каких условиях мы все выросли. — И тут я подумала, что это побочный эффект его происхождения, некое задиристое племенное мышление.
— Не все такие преданные как ты, — сказала я ему. — На самом деле, такие люди едва ли встречаются.
Казалось, что ему было немного неудобно. Словно ему совершенно не нравилась эта черта его характера. Будто он уже не раз обжигался из-за нее. Или, возможно, все это смятение между нами заставило его пересмотреть свои взгляды. Усомнится в инстинктах, из-за которых он лишился свободы, и которые чуть не стали причиной нашего разрыва на прошлой неделе.
Какое-то время мы ехали в тишине, и возможно, минут через сорок Эрик нарушил ее, сказав:
— Следующий съезд наш, дальше начнутся поля.
Он оказался прав. Проселочная дорога, по которой мы добирались до его дома, была бесконечной, ухабистый асфальт покрытый коркой льда протяжностью в десять миль на старой колымаге Эрика казался в пять раз длинней.