Я знала, что я должна была сделать. Я должна была рассказать Шонде или другому командиру об этом, но я также понимала, что не стану этого делать. Эгоистично, я хотела оставить письмо себе. И безрассудно, я даже надеялась, возможно, он захочет поведать мне больше.
Конечно, это было настоящим безумием, но когда вы не чувствуете сексуального влечения месяцами, годами... Все глупые риски, которые совершали люди в самом разгаре романов, теперь, вдруг, стали понятны мне. Ни что не могло сравниться с этим чувством желания. Логика была бессильной. Слабой. Жалкой, беспомощной вещью.
Я увидела Коллиера, когда проходила мимо комнаты отдыха, и такого признания я никогда не ощущала прежде. Я пережила тысячи воображаемых интимных моментов с этим мужчиной, и когда наши взгляды встретились, то показалось, что он должно быт тоже их пережил.
Тот день выдался душным и отвратительным,от чего заключенные и персонал были взвинчены. Осужденные спорили и не давали мне покоя, но это и к лучшему — раздор удерживал меня на ногах, не давал мне думать о Коллиере во время уроков по «Грамматики» и «Композиции», не давал моему взгляду коснуться его почти на протяжении всего обсуждения книги.
Как и всегда, он подловил меня во время дневного блока «Источников». Я задумалась, было ли это сделано специально. Как будто он хотел быть моим последним воспоминанием за день, когда я покидала это место.
О, я находила смысл в каждой щели и трещинке наших встреч.
Посещаемость была не большой. Класс «Источников» не был оборудован кондиционером, и, видимо, прелесть того, чтобы поглазеть на мою грудь и задницу слегка поникла, как только температура подобралась к тройной цифре. Мужчины по-прежнему приходили и уходили, и большинство из них приходили поседеть за компьютером, но теперь у меня самой появилось немного свободного времени, и я решила использовать его, чтобы подготовить список вещей для осуществления нереализованного плана Карен по доставке книг в камеры. Я почти начала думать, что могу отложить свой выбор позиции по отношению к Коллиеру еще на неделю. Или на неопределенный срок. Возможно, он проделывал это дерьмо «помоги мне написать письмо» с каждой библиотекаршей. Возможно, он больше и не объявится.
Дура.
Он пришел ко мне за двадцать минут до пяти. Я почувствовала, как прошел сквозь двери, горячая волна и равнодушие все внутри одного мужчины. Он подошел к моему месту, лениво и непринужденно, и я поняла, что это был он, даже не подняв глаз. Он стоял напротив моего стола за пустым стулом, обхватив его спинку. Я задрала подбородок. Ведя себя хладнокровно, невзирая на румянец, что жег мои щеки.
— Привет.
— Ты свободна? — спросил он, этим голосом, который шептал мне самые блестящие, отвратительные тайны в моей голове на протяжении этой недели.
— Конечно. — Кивнула я на стул, и он сел. Он достал сложенный листок бумаг из заднего кармана, и внутри меня образовался узел. Очередное письмо?
— Надеюсь, ты прочтешь кое-что, — произнес он, глядя на мои руки. — Кое-что, что я написал.
— Конечно. — В этот момент я поняла, что точно знала, где стоял ближайший офицер, и не для своей защиты. Я знала это так же, как все осужденные. Так же как преступник высматривает свидетелей и камеры, когда собирается совершить что-то незаконное. Я взяла листок из его рук, но он остановил меня прежде, чем я успела развернуть его.
— Не сейчас. Но, возможно, ты можешь забрать его с собой. Не спеши. Это очень важно. Я хочу быть уверен, что говорю все правильно.
Бум-бум-бум.
— Э-э... да. Конечно. Я могу сделать это. — Это был линованный листок, и я смогу увидеть его почерк. В большом количестве. — Даже если потребуется все переписать заново, это был хороший опыт в написании, — предложила я.
Он кивнул.
— Я использовал тот прибор. Я напечатал его на нем, и он исправил заглавные слова и орфографию. Потом я переписал все на бумагу. Мне не пришлось полагаться на голову, чтобы составить письмо.
— Умно.
Карие глаза Коллиера метнулись в сторону, в поисках охранников. Обнаружив, что они заняты прибывшими заключенными, он наклонился ближе.
— Я не буду тебя очень напрягать, — сказал он.
Я почувствовала, как приподнялись мои брови, а сердце убежало в пятки.
— Напрягать?
— Мне есть что сказать. Тебе. — Он постучал по бумаге, с едва слышным шепотом. — Если ты захочешь узнать больше, на следующей неделе, одень красное.
— Одеть красное?
— Если ты появишься в красном на следующей неделе, то я пойму, что то, что я хочу сказать, тебя устраивает. Если на тебе будет любой другой цвет, я больше никогда не побеспокою тебя. Не по поводу печатания или другому поводу. Я не разозлюсь, ничего такого. Но если ты хочешь узнать, то одень красное.