Он предположил, что я не захочу, говорить о пошлых вещах, о наших телах, но он ошибался. Мне хотелось рассказать ему, как я наблюдала за ним из окна своего офиса, когда он занимался. Но если кто-то обыщет его камеру и прочитает это письмо, в поисках контрабанды, слишком много дорог приведут к персоналу, и ко мне. Я должна, заведомо лгать, и надеяться, что он сможет прочитать между строк.
«Мне кажется, я знаю, как выглядит твое тело, когда ты выходишь во двор. Думаю, оно прекрасно, и это говорит женщина, которая никогда не уделяла внимания таким незначительным вещам, как внешность мужчины. Но почему то, ты заставляешь меня думать об этом. Возможно, из-за того, что я так мало знаю о тебе. И от того, что наши жизни так различаются. Возможно, я хочу понять твое тело, потому что переживаю, что никогда не смогу понять, какого это быть тобой».
Я остановилась, интересно, в этом хоть есть смысл. Неважно. Это правда.
«Могу поспорить, когда ты на улице, твоя кожа загорелая и светится от пота. Могу поспорить, у тебя есть татуировки, на спине и плечах…» Я надеялась, он поймет, о чем я говорю. Надеялась, он почувствует мои глаза на себе, теперь, когда он будет заниматься по пятницам, женский восхищенный взгляд, разрезающий это море мужской враждебности. «Мне бы хотелось уложить тебя на кровать, и провести кончиками пальцев по этим рисункам, какими они будут, и спросить тебя, что они означают, и о мужчине которым ты был, когда их делал. Остался ли ты прежним, или изменился. Мне кажется, что я изменилась, с тех пор, как ты начал мне писать. Я чувствую себя живой, энергичной, и возбужденной, какой я еще не была месяц назад. Иногда я боюсь того, что чувствую, но мне нравится это больше, чем не чувствовать ничего.
Ты сказал, что не знаешь, что представляют женщины, когда думают о сексе. Я могу рассказать тебе, что представляю я».
В горле стал ком, голова шла кругом. Я чувствовала головокружение и возбуждение, словно он действительно был тут и прикасался ко мне.
«Ты представляешь нас у озера, на траве. Я иногда представляю нас в твоей камере. Я слышу гром снаружи. Ты сейчас в камере? Ты тоже его слышишь? Должно быть, в этом месте очень одиноко, но в тоже время оно лишено любой уединенности. Когда я представляю это, мы с тобой одни, и я даю тебе все то, что ты не можешь испытывать в этом месте. Мне хочется лежать с тобой на твоей кровати, и видеть твои глаза вблизи. Я вижу в них пожар, сидя напротив тебя за столом или находясь в одной комнате, и могу поспорить, если мы окажемся вместе на этой тесной кровати, то почувствую на своем лице настоящие языки пламени. Я хочу поцеловать тебя, и почувствовать, как сильно должно быть ты изголодался по женщине за эти годы. Я хочу просунуть руку между нашими телами, и найти твое возбуждение. Я хочу, чтобы ты ощутил сотни чувств разом — беспомощность и агрессию, нужду и настойчивость, благодарность и жадность. Все что, может почувствовать мужчина с женщиной.
А еще я хочу скверных вещей. Как ты будешь, нависать надо мной и твои бедра будут жестко вбиваться».
Я сделала глоток из запотевшего стакана воды со льдом, лихорадка сжигала меня заживо.
«Я хочу видеть все, что произойдет между нашими телами, как твое будет сливаться с моим. Насколько быстрым ты будешь, удовлетворяя меня. И насколько быстрым ты будешь, когда подойдет твоя очередь. Я хочу почувствовать, как сильно ты хочешь меня», — написала я дрожащими руками, «твоим членом». «Чувствовать, какой твердый, толстый, и горячий ты стал для меня».
Должна ли я сказать ему...? Нет, не должна. Но я сказала.
«Об этом я думаю, когда прикасаюсь к себе. Твое тело. Как ты будешь, выглядеть, занимаясь во дворе, и, как ты будешь, выглядеть, занимаясь мной. И о вещах, которые ты будешь говорить своим глубоким голосом. Ты считаешь, что мой акцент милый и женственный. Твоя полная противоположность для меня. Темный, жесткий и мужественный. Я хочу почувствовать все наши различия, пока мы будем трахаться».
Боже, я не в себе. Мои пальцы были скользкими на ручке. Я была мокрой между ног, просто от того, что излагала эти мысли. Я не могу на самом деле отдать ему это письмо — это толкнет нашу безумную аферу через край…, но я и не могла не закончить его.
Шесть дней, чтобы прийти в себя, напомнила я себе. Целых шесть дней.
«Когда я читаю твои письма, в своей голове я слышу твой голос. И я переигрываю их, когда прикасаюсь к себе. Я представляю все то, чем ты поделился, а так же любые физические вещи, которые я себе воображаю. Когда я кончаю, я всегда думаю, о твоих словах, и твоих глазах на мне — о тех частях твоего тела, о которых я наверняка знаю. Вот о чем я думаю, когда кончаю. О твоих глазах, словах, и голосе.