— Тебе стоит носить шарф.
Легкая улыбка.
— Я буду в порядке. — Пауза, сглотнул. Он выглядел нервным, словно за нами мог наблюдать надзиратель. Я подумала, что с такой привычкой сложно справиться, после пяти лет под неустанным контролем.
— Я клянусь, я здесь не специально, — сказал он мне снова. — Меня особо не спрашивают, куда отправить работать. Я так сильно хочу, чтобы ты мне поверила.
— Я верю.
— Правда? — спросил он с надеждой в голосе.
Я кивнула.
От облегчения он расслабился.
— Когда я только увидел тебя, я подумал, вот дерьмо. Она решит, что я выслеживаю ее.
Возможно, я так и подумала, но только на мгновение. Но не стоит подчеркивать это. Поэтому я спросила:
— Как поживаешь?
Он пожал плечами, спрятанными в плащ, все же они так неизгладимо въелись в мою память загорелыми и сверкающими на летнем солнце.
— Полагаю, хорошо. У меня есть работа. Крыша над головой.
Я взглянула на его рот, совершенно не собираясь этого делать. Целовал ли ты женщину, с момента своего освобождения? Это не должно было быть тяжело. Не через три недели. Он был красивый, темный, опасный. Притягивающий. И была ли я теперь на самом деле такой особенной? Там я была доступной. Это был мой призыв, не так ли? Доступная привлекательная молодая женщина. Редкость в тюрьме, но теперь, когда он на свободе, возможно, таких девушек, как я, пруд пруди. Красивее меня. И такие, кто не разбивал сердце этому мужчине. Ревность сжигала, и ее огонь был таким неожиданным, что я вздрогнула.
— Как ты поживаешь? — спросил он. — По-прежнему каждую неделю в Казинсе?
— Ага. Все как обычно. Ничего… ничего, что мы разговариваем? У тебя же не будет проблем из-за меня, так? Понятия не имею, как функционирует УДО.
— Все нормально, пока я выполняю свою работу. Совсем не так, как работа под стражей.
— Ты свободный человек.
Он состроил гримасу.
— Более или менее.
Я потерла руки, теперь, когда паника улеглась, холод дал о себе знать.
— Когда заканчиваешь?
Его выражение лица оставалось нейтральным, не считая того, что брови заползли под шапку. В надежде, или со скептицизмом, или в замешательстве, я не смогла разгадать.
— Как только этот тротуар будет чист.
— Может быть, ты хотел бы выпить кофе?
— С тобой?
— Ага. Ничего такого, но да.
— Я с радостью, — сказал он, слабо кивая, затем более энергично. — Мне есть, что сказать тебе. Кое-что, в чем я облажался при нашем последнем разговоре.
Что еще случилось с нашего последнего разговора? Ты привел в свою постель женщину? Почувствовал все те вещи, о которых мы писали друг другу, с кем-то другим? Боже, только одна мысль об этом приводила меня в бешенство.
— Встретишься со мной там за углом, когда закончишь? — Я указала на сеть ресторанов пончиков на ближайшем перекрестке.
— Я приду. — Он не улыбался, но я видела, что-то загорелось в его взгляде. – Возможно, минут через двадцать?
Я кивнула и оставила его, направившись к повороту.
В ожидании я заказала чай, и мое беспокойство просто… исчезло. Словно камень упал с плеч.
Старое головокружение от времен, когда мы писали письма, тоже исчезло, зато я смогла снова дышать. Он не навредит мне, не так, как навредил тому мужчине. Не так, как Джастин навредил мне.
Я видела его со своего места возле окна, черная фигура неуклонно пробиралась к концу улицы. Когда они закончили, то он и его коллега пропали, затем он вернулся, направившись к повороту и оставив инструменты в какой-то невидимой машине. Я наблюдала за ним с противоположной улицы, он обежал машины, засунув руки в карманы. Наблюдала, как его лицо материализовалось в оконном свете, его взгляд встретился с моим взглядом. Прозвенел дверной колокольчик и вот он, высокий и знакомый.
Мне удалось улыбнуться, когда он выдвинул стул напротив меня. Его плащ был темно-серым, а не черным, как я думала, и снимая его он спросил:
— Итак, как твои дела?
Я пожала плечами.
— Нормально. Работаю. Считаю дни до Рождества, чтобы увидеться с семьей.
Он медленно кивнул, глядя то на мои руки, то на кружку. А я разглядывала его одежду, ту, что он сам себе выбрал, после стольких лет в темно-синей униформе. Она не была модной. Воротник белой футболки выглядывал из-за красного шерстяного свитера. Ему шел красный. И он слишком хорошо выглядел в джинсах. Он потерял свой летний загар, его кожа была почти бледной на фоне черной щетины, бровей, бакенбардов и этих черных волос, которые я представляла между своими пальцами, как всегда слегка переросшие, когда он снял свою заснеженную шапку. Эти карие глаза, отражающие каждую эмоцию, которую мог испытывать человек.