Мы проехали знак, который указывал на парковку у общественного пляжа, но металлические ворота нас не пропустили, поэтому мы поехали дальше. Через милю он остановился на покрывшейся коркой дороге, сквозь пробелы сосен я видела атласную ленту — почти полную луну на озере, на матовом полотне, расчищенном ветром. Эрик заглушил мотор и выключил фары. Это было самое темное место, в котором я была за последние месяцы. Без фонарей, без оконных бликов вдалеке. Только луна. В ее сиянии наши дыхания затихли в холодной кабине грузовика.
— Оно такое, по которому я скучал, — сказал он тихо, почти с горем.
— Я в этом уверена.
— Это словно ты пришел на могилу к бабушке и притворяешься, что это, то же самое, что увидеть ее. — Я видела, как он сглотнул, видела, как он моргал. Его лицо было белым и струйным, серебряным, как дагеротипия.
— Почему мы здесь? — спросил он так тихо, что мне могло показаться, если бы не облако его туманного дыхания.
— Мне нужно было увидеть тебя. Здесь. Вдалеке от Даррена или Казинса, или любого другого места, полного кирпичей и колючей проволоки, и всех этих депрессивных вещей.
— Снег вгоняет меня в депрессию.
— Меня нет. — Я потянулась своей рукой к его ладони в перчатке. Мы положили руки на сидение между нами. Самое настоящее прикосновение, которое у нас было, и даже сквозь всю зимнюю одежду, я почувствовала его.
— Я люблю снег, — сказала я. — Во всяком случае, когда он пушистый, а не грязная слякоть. Там, откуда я родом, никогда не бывало настоящих снежных бурь, кроме урагана Хьюго, но тогда я была совсем маленькой. Но я помню его. Это было самое волшебное, что мне доводилось видеть. — Я сжала его руку. — Казалось, словно мир накрыло сахаром. — Сахар, который он мечтал попробовать, если мы поцелуемся.
— Я ненавижу метели, — сказал он. — Они означали, что я не мог, уйти из чертового трейлера, в котором я вырос. Не так, как в летнее время. — Сказал он с горечью. С горечью о зиме. Но, ни разу о своем приговоре или о потерянных годах, ни об одном обещании, которые он прочитал в моих письмах и, которые я нарушила, оттолкнув его.
Я смотрела на отражение луны, размазанное по льду.
— Попытайся посмотреть на него моими глазами. Как твои письма заставили меня посмотреть на секс твоими глазами. Так, как я не чувствовала себя очень долгие годы.
Я повернулась и заметила, как смягчились его черты при этом, видела, как опустились черные ресницы на белую кожу. Когда его веки распахнулись, его карие глаза засветились и стали темными как обсидиан.
— Все не так уж и плохо, — признался он, вглядываясь в озеро. — Здесь чисто, так или иначе. И тихо. И… свободно. И приятно снова увидеть столько много звезд.
— Здесь так спокойно.
Он кивнул, потом прошептал:
— И здесь ты.
Я задрожала, почувствовав странное тепло в зимней стуже.
— Я здесь. — В изолированном месте с опасным мужчиной, и никто не знает, куда я отправилась. Но все же я не чувствовала ничего похожего на страх.
— Я тебя куда-то сводил, — добавил он еще тише. — Куда тебе захотелось.
Я переместилась, уронив подставку под стаканы на приборную панель, чтобы повернуться и положить свои согнутые ноги на сидение.
— Ты уводил меня в различные места в своих письмах. В места, в которых, я думала, больше никогда не захочу оказаться.
Он тоже повернулся.
— Правда?
— Правда. Чтобы не значили мои письма для тебя, в тех стенах, я клянусь, твои значили для меня, ровно столько же. В одиноких стенах моей маленькой квартиры.
— Невозможно.
Я улыбнулась ему.
— Ты бы удивился.
Долгое время мы просто смотрели друг на друга, две пары глаз изучали, запоминали. Затем его взгляд опустился на наши руки на сидении. Он снял одну перчатку, и я сделала то же самое. Проведя кончиками пальцев по его ладони, я на короткое мгновение почувствовала его тепло, прежде чем мороз украл его. Как ребенок я расплавила пальцы, чтобы сравнить наши ладони, затем он переплел наши пальцы, нежно сжав их. Мы крепко держались за руки, пока тепло вернулось из своего укрытия и окутало наши ладони. Его следующий выдох получился прерывистым, выдавая, что за этими осторожными проявлениями разгорался огонь.
— Скажи мне, что тебе нужно, — прошептал он.
— Мне ничего не нужно. Только это.
— Скажи мне, кто мы. Мы те два человека в магазине пончиков или те два человека, которые писали друг другу те письма?
Хороший вопрос.
— Думаю, мы где-то между.
Его брови сдвинулись — одно легкое незаметное движением, — но оно рассказало мне о многом. На его лице отразилась вся его надежда, и сожаление, и необходимость, словно черные чернила на белой бумаге.