***
Тишина, безусловно, помогает мне прийти в себя. Втягиваю ночной воздух. Тут, за углом театра, просто звенящая тишь, даже жутко. Я, правда, думала, что все улицы вокруг театра должны гудеть и орать. Мне показалось и, ровным счетом, нет тут ничего реального: теплота его объятия, адресованный лично мне его взгляд. И я почти успокоилась. Показалось. Зажмуриваюсь. Провожу ладонью по плечу в надежде уловить остатки тепла его легкого касания. Сначала я слышу голос, просто мягкий тихий баритон. Открываю глаза. Не показалось. Томас. Он легко дотрагивается до моей ладони. Почему меня кидает в жар? Может быть, потому что прекрасный-распрекрасный мистер Хиддлстон так невозможно близко? И я трепещу только потому, что он так классно сыграл? Враки это все. Меня легонько колотит от возможности вот сейчас увидеть его настоящего. — Разрешишь проводить тебя? — если вот еще чуть-чуть он доулыбнется — вспоминаю я Чеширского кота — то ощущение такое, что кончики губ сойдутся точно на затылке. И, стоп, что? — Вот так просто? — это все настолько странно, что запасы моего удивления кончаются сразу тут же. А что? «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего время терять?» — Почему нет? Может, потому что я семнадцать лет в каком-то стабильном браке — и просто чую, как он сейчас разрушится, стоит тебе пойти вот так рядом со мной? Может, потому что я везу фанатское фото с тобой сыну? — Разрешишь? — Томас заглядывает в глаза и протягивает открытую ладонь. И вот тут мой мозг совершает ему несвойственное: отбрасывает все лишнее, все рациональное и выдает только нелепо-легкомысленное «мне все равно, ах, мне ровным счетом наплевать!». И я знаю, ах, я точно знаю, что дальше буду верить, что вот такой он — настоящий. Буду верить, наплевав на все, пока не оборвётся пресловутая ниточка, связавшая нас сегодня ночью. Пальцы мои уже скользят в его ладонь. И отчего-то ощущается это очень правильно…
Эпизод второй. Future Simple.
— Учебник, страница сорок семь, задание 13 письменно, — я вырубаюсь уже на том моменте, когда называю страницу. Зашуршали учебниками, а я не вижу лиц.
Надо сесть за стол, сделать вид, что тоже листаешь книгу. Перестать, в конце-то концов, торчать в ютубе, отключить оповещения — и выдохнуть. Но куда там! Сносит новостной лавиной. С момента того достопамятного спектакля его — Томаса — становится слишком много. Нет, правда. Я где-то читала о таком психическом выверте: о чем думаешь, то и попадается на глаза. И попробуй потом не поехать мозгами.
— Алиса Станиславовна, вот тут не понятно. Это совершенное время? — до того ли мне сейчас?
— Да. Где? — опять делаю вид, что живу и дышу. Получается на двоечку, но пипл хавает. — Да, Алексей, это именно оно. Если вы забыли, то я напомню: задание на самостоятельное выполнение.
Настоящее. Простое. Повторяющееся.
Настоящее, что повторяется из раза в раз. Какое оно у меня? Торчать серой мышью в этом кабинете? Возвращаться поздно, падать на кровать, едва успевая сказать Глебу, что он мой милый мальчик, но «извини, я устала. Кстати, как там дела в школе?» Прятаться ото всех на пробежке в выходной? Единственный, между прочим. И кушать, кушать себя поедом.
«Ты долбанулась» — это диагноз от мамы. Побежала ведь, дура, перво-наперво к ней. Ведь психологиня же! Авось чего присоветует. Ну да: не перебирать харчами, видели глаза, что брали — жрите, хоть повылазьте. А мне-то как быть, мам? А?
— Алиса Станиславовна?
— Чего тебе, Алексей?
— Я готов сдать, — черт, надо было задать больше и сидеть в тишине своих мыслей.
— Окей, можешь сдать, и свободен.
— Но как? Еще же двадцать минут!
— Иди, пока я не передумала. Кто еще готов сдавать работу?
А у меня впереди еще три группы. И может быть, работа вытравит из моей головы тебя, мистер Томас Хиддлстон.
***
Нет, я разлюбила возвращаться домой. А вот топать по вечерним улицам — наоборот, полюбила. В наушники музыка — с каких пор все песни стали о тебе? Смотреть только вперед, но видеть огни — никаких лиц. И думать. Без конца. Что могла сказать, как могла взглянуть, почему именно я? За что мне-то такая сомнительная радость? Можно спокойно и не спеша отразмышлять весь путь домой. А вот еще, например, я перестала мерзнуть. Тоже — с чего? И внутри откуда-то взялся такой по-дурацки теплый комок. Вспоминаю тебя, твой голос, твою улыбку — и комок становится совсем нахрен пушистым. И улыбаюсь я сама себе.