Моросит. А я даже зонт не взяла. Знаешь, чего сейчас больше всего хочу? Идти где-нибудь под дождем с тобой. Поднять, знаешь, воротник пальто, прижаться к тебе боком — и шагать через лужи. Или вот еще: смотреть на ночной город, на то, как зажигаются его огни. А больше всего хочу, чтоб закончились наконец-то эти наши мысленные беседы, чтоб монологи, которые я упорно выдаю за диалоги, прекратились — и ты, в конце-то концов… Что именно? Я еще не смотрела. Мне страшно туда смотреть. Даже взгляд кинуть. Может так и лучше? Ну вот и дом. Светятся окна кухни. Чего дергаешься? Вон мальчишки пьют чай. И мне сейчас тоже пить чай. А потом спать. И завтра опять все по кругу. Ну нет. Не сегодня. Такие звезды над крышами…
— Ты еще сидишь? — раздается из темноты. Егор идет спать.
— Да. Хочу кое-то перевести, — чисто инстинктивно сгребаю бумажки со стола.
— Ну ладно. Споки, — муж нагибается, чтоб чмокнуть меня в щеку. Нет, он хороший, правда. Но я его больше…
— Споки, — ну надо же как-то, ну я не знаю, — Егор!
— Да, — тормозит на пороге, — что?
Я хочу танцевать, Егор! Я так чертовски хочу танцевать! Двигаться вместе — и чтоб твоя ладонь у меня на талии, и чтоб ты вел меня, скользил со мной.
— Давай потанцуем. Мелкий уже улегся, — я пытаюсь звучать, соблазнительно, что ли? Если он скажет да…
— Ты чего, мать?
— Нет. Ничего. Забудь. Иди спать.
Погрузись в дебри перевода! Отвлекись! Работай! И забудь о танцах. Как там мама изволила говорить? Ты взрослая девочка! Все остальное не имеет значения. Не скажу, что так проще — легче, это точно. Ну что, познаем все сложности стихотворного перевода?
Я даже сама не совсем еще осознаю, накой мне это надо — ломать мозги о невероятный словесные выверты Маяковского. Ну как, простите, перевести «И, надрываясь в метелях полуденной пыли…» на это жалкое убожество, именуемое английским языком? Как переложить дышащие жаром — не слова, ритмы — в консервативные, отрешенные лексические единицы? Как усмирить то, чему мало места, что бьет через край, как будто в строчках ему сдерживать себя ну просто невмоготу? Усмиряю. Изо всех сил делаю консервативнее, насколько это сейчас возможно в моем состоянии. Стараюсь не добавлять туда себя, отстраняюсь. Ровно до момента обновления ленты новостей. Послушайте, ведь если я так мучаюсь, значит это кому-нибудь нужно?
О, проклятая лента! Она не дает спокойно вставать по утрам, не дает засыпать ночью. Как можно отстраняться, когда где-то на белом свете есть он? Как знать это — и не иметь возможности дотянуться? Ну почему я такая дура, не запоминала сильней, не унесла с собой? Почему дернулась от его губ? Почему он не был, черт его дери, настойчивее? Поему так и не притянул к себе, не впился в мои губы своими — наверняка твердыми и горячими? Пустое. Все пустое. И забыть теперь…
Новости, бессердечные вы суки. Почему его так много? Почему Томаса, который каких-то пол года назад был затворник-затворником, теперь из каждого утюга? Записал поэму для радио, снялся в рекламе, дал интервью, поехал в Нью-Йорк со спектаклем. Встречается с партнершей по спектаклю… а я тут. На столе старенькая лампа — только она и освещает тьму, которая сгущается вокруг. Бумажки, томик Маяковского. Обкусанные ногти — и нервный тик. Вот она я? Ну что, нравится? Скажи Томас, взял бы под руку, повел бы темными улицами, попытался бы поцеловать?
Я так долго глотаю эту лавину, эти слухи, мнение причастных к этому вот спектаклю (только ли на сцене? — грызет и грызет меня долбанный червяк сомнения или моего желания?), комментарии, что точно знаю — этой ночью мне будет сниться Томас. И во сне я его поцелую. А потом как-нибудь наберусь храбрости — и отправлю ему все, что сегодня напереводила. Комкаю листок с его контактами. Зачем я взяла его тогда и зачем до сих пор не выбросила? Наверное, чтоб однажды написать ему о том, что если звезды зажигаются, значит это кому-нибудь нужно…