Эпизод третий. Past Perfect Continuous.
— Ты ебанулась, мать, — глубоко затягиваясь, выпуская дым через ноздри, гремит Мила. Подружка моя распрекрасная, все гораздо хуже. Я в конец ебанулась!
— Ты хоть о сыне подумала?
Это жестко. Милка просто бьет под дых.
— Он взрослый, — руку дам на отсечение, не об этом она думает сейчас. О том, что компашка наша развалится, это да. Не с кем будет выходить на пятничное пиво. Толпа народу, которую обычно зовем на день рождения, поубавится. И все в том же духе.
— Не выдумывай! Любая бы на твоем месте только радовалась: дом, муж работящий…
— Ага, русская печка-лавка-свечка.
— Все бабы как бабы…
— Все? Но я-то не «все». Разве меня так зовут?
Я честно и стойко продержалась сколько смогла. Перевод жег карман. Я отрицала. Перестала читать, как мантру, даже себе, что по уши влюбилась. Все подвергла сомнению. Совсем по Желязны: «…и я ношу на своем мозге эту печать». Ну когда я успела-то втюриться? За те короткие полчаса? По дороге между театром и отелем? Ну не бывает так! Слишком просто! И все-таки… я нашлась тогда, прямо там, рядом с ним. Пока шла, шагая так же широко, как и он. Пока слушала его тихий смех — он ведь заметил, как я силюсь взять тот же шаг, что и он. Пока умилялась теплоте его руки, его тела, его осанке, стройности его ног. И тому, как чертовски правильно это ощущается, где-то слева. И тому, как он замедлил шаг, придерживая меня за локоть, а потом, в какой-то еще более безумный момент — обнял за талию. Просто прижал к себе — и нес над тротуаром. Это было как полет. Нет, я продолжала что-то делать ногами, отталкиваться от плит мостовой. Но он нес меня, над тротуаром, над городом. Томас нес меня! Не знаю, когда все случилось, может быть именно в тот момент… кто вообще может сказать, когда она приходит — любовь — и занимает твое сердце от края до края?
— Ты меня слушаешь вообще, мать?
— Да, прости, — как ей объяснить, что я опять там, и что только это и правильно.
— Так вот, кому ты нужна, мать? С ребенком, — Милка смотрит на меня поверх чашки кофе и продолжает резать по живому. Я, наверное, пропустила какую-то часть ее пламенного спича. — Ты меня извини, пожалуйста, но это дурость. Самая настоящая. Уйдешь от Егора — останешься одна, поверь мне.
Тупик. А может она и права? Может, никому я не нужна, кроме родного мужа, который даже не замечает, как меня выламывает все это время. Тошно. Я честно сопротивлялась. Прям вот на пятёрочку! Но сегодня как будто что-то доломалось во мне. Кого я обманываю? Кого я слушаю? Милку? То, что она знает меня со школы, и мы вроде как лучшие подруги уже третий десяток лет, не дает ей права тут ванговать!
— Так что я бы на твоем месте выбросила это все из головы.
Мне надо поставить мысли хоть в какой-то порядок, просто как-то сделать так, чтоб она сейчас замолчала.
— Ты говоришь так, потому что Егор —ваш с Митькой друг, — я не хочу, чтоб обида звучала в моем голосе, хотя… кого я обманываю?
— Нет. Просто я переживаю за тебя… — Милка отхлебывает из чашки, тушит сигарету. — Поверь, так лучше для всех.
Черт, а я-то дура захотела, чтоб хоть один гребанный раз было хорошо для меня.
— Зря я начала этот разговор, Мил, — и я не расскажу тебе, что в телефоне у меня давно уже сохранен корявенький перевод Маяковского, именно для него. — Еще кофе?
— Не-а. Пойду я. Мы в кино идем, — Милка встает. — Держись мать. И не огорчай Егора. Ты просто с жиру бесишься. А он у тебя хороший.
Мила идет к выходу, а я сижу и чувствую себя оплёванной. Егор хороший. Его любят все: мои родители, мои друзья. О, да он просто ангел без крылышек, куда ни глянь! А я — кто я? Я — та идиотка, что отправляет кумиру тысяч и тысяч женщин, привыкшему, наверное, к любым проявлениям любви, коротенькое стихотворение о том, что если звезды зажигают — значит это кому-то нужно. Хочет эта идиотка чувствовать себя конченой дурой ко всему прочему — потому что так проще — и не может! Жму «отправить», сижу и улыбаюсь — дура-дурой. Я живая! Слышите все? Живая… Только бы умом не тронуться. На радостях.
Мир не рухнул. Так же курлыкают голуби на площади за окном, звенит бокалами бармен, гудят машины, люди переговариваются за соседними столиками. Да, я уже давно, ровно с момента возвращения домой, перестала обращать внимание на окружающую обстановку. Господи, да я даже в зеркало себя не рассматриваю — так, прохожу мимо: ничего не вылезло на лице и на том спасибо. А вот сейчас он полез, этот окружающий мир, в глаза и уши. Я проснулась? Кофе слишком горчит — делаю глоток и отставляю чашку. Была вся в себе — сколько месяцев? Держалась — ради чего? Собственного покоя? А теперь? Давно надо было… Отпустила.