— А как максимум?
— Быть ей, — хмыкает он.
Для него мой вопрос не более, чем шутка, вброшенная, чтобы разрядить обстановку, а для меня — способ узнать как можно больше обо всём, что ему ненавистно в людях. Почему ты не приоткроешь мне завесу этой тайны?
Весь следующий час мы почти не разговариваем и лишь изредка перебрасываемся каким-то рабочими фразами. На улице стоит невыносимая духота и настежь распахнутое окно никак не способствует проникновению воздуха в комнату. Единственные, кто успел сюда проникнуть — комары, обкусавшие мне все ноги. Удушливый запах клея и одни и те же монотонные движения валиком вызывают слабое головокружение и лёгкую тошноту.
Я прошу Майкла принести мне воды и выхожу в коридор, чтобы вдохнуть носом нормальный, без примеси химикатов воздух.
— Вот, держи, — он довольно быстро возвращается из кухни.
— Пустой стакан? — растеряно вскидываю брови я.
— Чёрт, прости, я случайно, — Буратино ударяет себя по лбу и забирает стакан.
— Ничего страшного, — успокаиваю я его. Наверное, тоже клеем надышался.
Майкл возвращается обратно и протягивает мне… кружку с чаем. Я смотрю на него, уже не зная, как помягче намекнуть на то, что он снова принёс не то.
— Майкл…
— Твою ж!.. — самостоятельно догадывается он. — Сейчас, подожди.
Буратино скрывается на кухне, а я начинаю всерьёз беспокоиться о его состоянии.
На третий раз он всё-таки приносит мне воду, и я, выпив её, задаю крутящийся на языке вопрос:
— Ты из-за жары такой рассеянный или сам по себе дурак?
— На самом деле ни то, ни другое. Просто почему-то я автоматически тупею, когда ты рядом.
— Заметно, — бубню я, с прискорбием осознавая, что, вообще-то, ничем от него не отличаюсь.
Вернувшись к рутине, я с подозрением кошусь на Майкла, который при такой погоде ходит в чёрной толстовке и не могу понять причину. У него в гардеробе нет футболок или ему холодно?
— Тебе не жарко в толстовке? — я вяло обмахиваюсь какой-то местной газетой, которую ранее развернула из самодельной шапочки.
— Если ты так хочешь посмотреть на мой голый торс, то можешь говорить прямо, а не ходить вокруг да около, — заявляет он с абсолютно непроницаемым видом.
— Что? Нет! Я просто... Боже, тебе обязательно переворачивать мои слова верх тормашками? — щёки заливает стыдливым румянцем.
— Я так говорю потому, что у меня под толстовкой ничего нет, — всё так же безмятежно откликается Буратино, пожимая плечами.
— Тогда не снимай.
— Боишься, что не сможешь сдержаться и набросишься на меня? — продолжает бессовестно кокетничать со мной Майкл.
Раздражение от его бесконечного флирта пересиливает смущение, и я вскидываю подбородок, с вызовом глядя ему в глаза.
— А тебе, смотрю, так и хочется, чтобы я на тебя набросилась?
Майкл, ничуть не обескураженный моим ответом, подходит почти вплотную и произносит следующие слова тем самым тоном, от которого кровь в венах превращается в кипяток:
— Во всяком случае, я бы не стал сопротивляться.
Я замираю, больше не в силах пошевелиться. Перед глазами только его лицо, на половину озарённое льющимся из окна светом. Красивое, ещё не тронутое щетиной.
Майкл вдруг наклоняется ближе, стирая оставшиеся между нами сантиметры и ласково касается моей скулы. Рассудок вопит, чтобы я отодвинулась, чтобы влепила ему пощёчину за своевольность, чтобы накричала. Но я не шевелюсь: лишь прерывистое дыхание выдаёт мои истинные эмоции. Его пальцы — тёплые, дрожащие, — заправляют за ухо волнистую прядь моих волос и спина покрывается мурашками. Простое действие, кроющее в себе так много невысказанных слов и чувств.
Он останавливается всего в нескольких миллиметрах от моих чуть приоткрытых губ и заглядывает в глаза, словно намереваясь отыскать в них разрешение на поцелуй. На затворках почти уплывшего сознания проносится имя, которое заставляет меня помедлить с этим ответом: Рия. Если я прямо сейчас отпущу себя, если брошусь в его омут с головой, то окончательно перейду проведённую черту и тогда пути назад уже не будет. Придётся признаться ей во всём сегодня же. Даже если в её жизни снова произойдёт что-то переломное. Даже если будет трудно.
Значит, я сделаю это. Отставлю страхи и сомнения далеко позади и просто выложу всё, как есть. Потому что я устала врать. Потому что я больше не могу сдерживаться. Потому что это влечение просит выхода.
Мне не требуется озвучивать своё согласие вслух: Майкл действительно читает его в моих глазах. Он приникает к моим губам осторожно, едва касаясь, будто они сделаны из фарфора. Поцелуй выходит неловким, неумелым, но одновременно очень сладким и нежным.