Всё изначально затевалось для того, чтобы Майкл не донимал Рию в тяжёлый для неё период, потому что она слишком импульсивно относилась к любому его действию, слову и могла заработать себе нервное истощение. Я пошла с ним на ту злополучную вечеринку и согласилась играть на публику его девушку, только чтобы уберечь её от лишних забот. Ведь она слишком сильно дорога мне. Я всего лишь хотела сделать как лучше. Пыталась держать дистанцию. Пыталась игнорировать свои чувства. И понятия не имела, во что всё это в итоге выльется. А теперь стало слишком поздно что-то менять. Поздно отступать.
Мне по-прежнему страшно потерять её, но если я продолжу молчать, то будет хуже. Я заплыла за буйки ещё в тот момент, когда позволила Майклу коснуться своих губ. Это было сознательно. И я больше не имею права оттягивать признание.
Глава 16
Вода в ванной продолжает изливаться шумным потоком. Закончив клеить очередной кусок обоев, я устало приземляюсь на низкую табуретку и случайно обращаю внимание на свои пальцы: они измазаны в чём-то бежевом, похожим на тональный крем. Где я могла испачкаться им, если не наносила на лицо ничего, кроме теней, туши и подводки?
Ответ на вопрос приходит сам: Майкл останавливается напротив меня, и только сейчас я замечаю на его горле множественные гематомы, наполовину перекрытые тонким слоем крема. Должно быть, остальную половину я стёрла, когда обнимала его за шею.
Я оторопело поднимаюсь с места, чувствуя, как ноги становятся ватными.
— Кто это сделал?.. — я аккуратно дотрагиваюсь до фиолетово-жёлтых синяков подушечками пальцев, опасаясь сделать ему больно.
Кажется, он не очень доволен тем, что я их заметила — об этом говорит его напряжённая линия челюсти.
— Ты поэтому всегда ходил в толстовках и водолазке? Не хотел, чтобы кто-то увидел?
— Да. Но от тебя ничего не скроешь, — механически усмехается Майкл.
Не проронив ни слова, сжимаю его в объятиях, обхватив за пояс. Пылко. Тепло. Успокаивающе. Чтобы он понял — я здесь, рядом, никуда не уйду, не обижу. Майкл утыкается носом в мою макушку и бережно устраивает руки на моей талии, словно боясь навредить. И мне вдруг становится так легко и спокойно — все тревоги рассыпаются в песок, а душевные раны перестают саднить. Есть только стуки его сердца — размеренные, ровные. Такие же, как мои.
— Отец, — шепчет Майкл. Я поднимаю на него голову, глядя с вопросом. — Это сделал отец.
Ко мне возвращается одно воспоминание со дня рождения:
— Сильно больно? — спрашиваю с сожалением.
— Всё хорошо, я привык, — хрипло отвечает он.
Не может быть… То есть эти страшные слова относятся к его собственному папе? Он уже издевался над ним ранее?
— Но за что? — не могу понять я такой жестокости.
— Пойдём в мою комнату, я всё расскажу, — Майкл берёт меня за руку, и я беспрепятственно следую за ним, подгоняемая желанием как можно скорее услышать эту историю.
Попав внутрь его скромной обители, я тут же с любопытством осматриваюсь по сторонам: старенький письменный стол у окна, односпальная кровать, заправленная овечьим покрывалом, изрядно потёртые и кое-где подранные обои и узкий высокий шкаф. Минимум мебели должен был сделать это место отталкивающим, холодным, однако я почему-то фантастическим образом ощущаю комфорт. Комфорт, который, вероятно, обусловлен не самой комнатой, а стоящим по правое плечо Майклом.
Взгляд цепляется за маленькую стопку книг с потрёпанными корешками, среди которых я нахожу знакомые для себя произведения. Будь мы в другой обстановке, я бы обязательно спросила читал ли он «Графа Монте-Кристо» и «Собор Парижской Богоматери».
Майкл выглядит задумчиво, не хочу сбивать его с мысли и лишний раз докучать. К тому же, мы пришли сюда вести беседы не о книгах, а о более серьёзных вещах.
— Иди ко мне, — он садится на постель, хлопая по пустому месту рядом с собой.
Я округляю глаза, на миг теряя дар речи. Это какой-то намёк или?..
Заметив моё замешательство, Буратино заботливо поясняет:
— Я хочу полежать с тобой в обнимку. Нельзя? — на всякий случай уточняет он.
— Можно, — мягко улыбаюсь я, тронутая его учтивостью. Тебе можно всё.
Поборов смущение, я ложусь рядом, прижимаясь к его тёплому боку и удобно устраиваю подбородок у него на груди. Он выводит на моём плече незамысловатые узоры и по коже ползёт озноб. Я чувствую, как его сердце бьётся под моей ладонью сквозь одежду. Часто, волнительно, вновь повторяя за моим.
— Тебе так спокойнее? — спрашиваю я.
— С тобой всегда спокойно, — незамедлительно отвечает Майкл.
«С тобой тоже» тает во рту, не сумев обрести голос. Важные слова всегда трудно даются мне для произношения. Застревают в горле, не коснувшись языка. Высыхают на губах, вместо того, чтобы с них сорваться. Я постоянно ругаю себя за это, но пойти против внутреннего барьера не могу.