— За что твой отец душил тебя? — перехожу сразу к делу, отставив нежности.
— За то, что я поздно пришёл домой, — легко усмехается он, словно говорит не о безумных вещах, а о походе в туалет.
— Он в серьёз считает такую мелочь весомым поводом для удушья? Да я даже весомый повод придумать не могу! Он псих! — я слегка приподнимаюсь от возмущения, и Майкл со смехом укладывает меня обратно себе на грудь, гладя по голове, как разбушевавшегося ребёнка.
— Да, Мальвина, он псих. Слетел с катушек, едва я успел появиться на свет. Так уж совпало, что мой день рождения – это дата смерти моей матери и на протяжении семнадцати лет отец не упускал ни одной возможности напомнить мне об этом. Он ненавидел меня за то, что я отнял у него его единственную любовь. Я мог голодать по нескольку суток в тёмной кладовке, мог часами стоять на гречке, не издавая звуков, потому что любой шмыг носом или слишком шумный вздох продлевал моё наказание ещё на два часа. Следы от крупы до сих пор остались на коленях, — Майкл закатывает одну штанину, являя мне маленькие уродливые ямки, глубоко засевшие в коленных чашечках. Меня сковывает ледяной ужас. — Он очень любил бить меня за оценки и плохое поведение — мне прилетало по лицу даже за «А» с минусом, что уж тут говорить об «F». Иногда приходилось молить учителей на коленях, чтобы они дали мне возможность исправить «В», потому что возвращаться домой с отметкой «ниже среднего» означало получить ремнём по спине.
Безразличие и хладное равнодушие, с которым он рассказывает это, приводит меня в ещё больший ужас. На сколько человек должен привыкнуть к регулярным побоям, чтобы впоследствии описывать их, как что-то совершено нормальное?
Мир мутнеет из-за застывших в глазах слёз. Я не могу сделать свободный вздох из-за боли в грудной клетке. Собственные переживания и скандалы с мамой теперь кажутся мне мелочью, по сравнению с тем, что пережил Майкл. Он провёл в аду целых семнадцать лет, но каждый раз находил в себе силы улыбаться, шутить и вести себя так, будто всё нормально. Будто по возвращении домой его ждали с распростёртыми объятиями, а не с сжатыми кулаками.
— Эй, ты что, плачешь? — теряется он, поворачивая к себе моё заплаканное лицо. — Я рассказал тебе это не чтобы ты заливалась слезами, Мальвина. Пожалуйста, перестань, иначе я сам заплачу.
Майкл выбирает плохую тактику, обнимая меня обеими руками и потираясь щекой о мои волосы, потому что рыдания становятся только сильнее.
— Мне так жаль, Майкл, так жаль, что тебе пришлось пройти через весь этот кошмар… — я тыкаюсь кончиком носа ему в шею, в наивной попытке затянуть расцветшие на ней синяки. — Как? Как у такого монстра мог вырасти настолько замечательный ты? Что за парадокс?
Его грудь вибрирует от тихого смеха.
— Я был хорошим далеко не всегда, Иви. В садике я дрался со всеми, кто не соглашался играть со мной в игры, дёргал девочек за волосы и мог толкнуть их в стену, если мне не нравилось, как они надо мной насмехались. Я был агрессивным ребёнком, обиженным на всё и всех за несчастливую судьбу и никакие беседы с воспитателями не помогали мне встать на путь исправления. Я понял, что моё поведение ненормально лишь когда от меня отвернулись абсолютно все сверстники. Когда от меня стали шарахаться по углам и на просьбы принять в игру уходить с того места подальше. И я изменился. Постепенно. Так что можно смело сказать, что отец не имеет к моему воспитанию никакого отношения. Меня воспитало общество и оно же показало, как нужно себя вести и как не нужно.
— А Теранс? Над ним он тоже издевался? — встревожено интересуюсь я.
— Нет. Его он любил.
— Но, в таком случае, разве ты не должен был его возненавидеть? За то, что к нему относились лучше, чем к тебе.
— Теранс был единственным, кто спасал меня от тьмы день ото дня. Он сидел за дверью кладовки и говорил со мной, чтобы я не боялся и уходил, только когда на него гавкал отец. Он втихаря делился со мной едой, когда меня морили голодом, пытался устранять конфликты до того, как мне влепят пощёчину. Теранс был первым сыном, самым желанным. Отец сдувал с него пылинки на протяжении всей жизни и продолжает делать это сейчас. Потому что не он «убил» маму, а я.
— А от чего умерла твоя мама? — я поднимаю на него робкий взгляд, надеясь, что мой вопрос прозвучал корректно.