Но Буратино и впрямь облегчил мне жизнь. Раз уж он навсегда отстанет от Рии, то пересечься нам с ним больше не удастся. А это значит, что я смогу задушить эту идиотскую симпатию ещё в зародыше.
Перед тем, как закрыть глаза и провалиться в сон, я всё-таки разрешаю себе в последний раз подумать о Майкле. Его крепкой, но осторожной хватке на своей талии, его волосах, лежавших на голове в вечном беспорядке, о запахе его одеколона. Апельсин и мята.
***
Май в этом году выдался жарким и относительно спокойным, если не считать ежедневных ночных истерик Рии, где она сквозь слёзы признавалась, как не хочет расставаться с папой и как хочет, чтобы всё было как раньше. Мы виделись с ней только в школе и почти ничего не обсуждали, поскольку она была слишком подавлена для долгих бесед на отвлечённые темы. На учёбу Рия заметно подзабила и теперь уделяла куда больше времени мистеру Барду, который пусть и уставал после суда, но дочери в своём внимании не отказывал. Астория постоянно скандалила с ней по этому поводу и советовала немедленно взяться за ум, если та хочет сдать экзамен и успешно поступить на юрфак, но Рия была бы не Рией, если бы не спорила в ответ.
Один раз их ссора дошла до того, что она швырнула в стену стекляный стакан, убежала к отцу в его съемную квартиру и не отвечала на звонки матери два дня. Та чуть с ума не сошла.
Ладно, кого я обманываю. Начало и середина мая прошли как в аду, и мне было в радость, что сейчас, ближе к концу месяца, это дерьмо поутихло. Но Рие определенно следует проветриться.
«Пошли сегодня гулять в два?» — предлагаю я и уже начинаю придумывать речь, которую напишу ей в случае отказа, но меня приятно удивляют:
«Да, пошли, иначе я скоро рехнусь».
Даже грустно становится от того, что моя воодушевляющая речь так и не выйдет в свет…
«Я хотела тебе сама предложить, но ты меня опередила», — радует, что она и сама понимает, что ей нужно отвлечься.
— Иви, ты сегодня решала пробник? – орёт мне мама из своей комнаты, пока я лазаю в шкафу в поисках подходящей одежды.
Она вернулась от тёти Мирай ещё в начале месяца, и первым её вопросом было: как оценки в школе? Я чуть не взорвалась от злости. Не «как здоровье?», не «что происходит у тебя в личной жизни?», а идиотское «как оценки в школе?». Супер! У меня всё просто супер! С тех пор, как я перешла в девятый класс и вплоть до сегодняшнего дня, единственное, что интересовало мою мать – это моя успеваемость. Часть меня уже полностью разочаровалась в этой женщине и утратила всякую надежду на лучшее, но другая… другая в тайне ласкала мечту о том, что после выпуска и сдачи экзамена она всё-таки начнёт интересоваться мной.
— Решала, — отвечаю я ей устало, бросая на кровать фиолетовую майку и серые шорты.
— Хорошо! – в её голосе слышится улыбка. – Будешь кушать?
— Нет!
— Я купила синнабоны! – хитро добавляет она, и я задумываюсь. Это запрещённый прием!
— Оставь их на видном месте, потом съем, — решаю я, потому что сколько бы не представляла, как откусываю кусочек обожаемой булочки, желания объестся не прибавлялось.
Я беру в руки книгу – один мафиозный нашумевший роман и ложусь на кровать. Сосредоточиться на тексте не получается. В голову то и дело закрадываются мысли о человеке, который некогда был мне очень дорог. Об отце. И о его гнусном, непростительном поступке.
Мне было восемь лет, когда папа изменил маме и ушёл от нас к другой семье. Я по сей день ничего толком о ней не знаю. Он не звонил, не писал и не поздравлял меня ни с какими праздниками вот уже десять лет, а я всё продолжаю гадать: очухается ли он к моему дню рождения, к моему совершеннолетию? А если очухается, то, что я ему скажу? Привет, папа, спасибо, что вспомнил про меня? Привет, отвали? Хотя, я скорее оцепенею, если он и правда напишет.
Мама после этого, конечно же, сразу подала на развод и фамилию «Мораис» сменила на свою девичью «Керк». Она бы и мне сменила сгоряча, если бы на это не требовалось разрешение папы. Можно сказать, что от совершенно не подходящей моему имени фамилии меня спасло только её нежелание лишний раз пересекаться с отцом.
Я никогда не прощу ему это предательство и постараюсь навсегда вычеркнуть из памяти его имя, при одном упоминании которого мама до сих пор содрогается.
Я откладываю книгу на прикроватную тумбочку и решаю, что лучший способ избавиться от всех мыслей – это начать краситься. Нарисовать нормальные стрелки у меня так и не получается. Слишком сильно дрожат руки. Поэтому приходиться обойтись только тушью и коричневой матовой помадой. До выхода у меня остаётся ещё полчаса, поэтому я всё же закидываю в себя один синнабон, ибо за пол дня успела выпить только кружку цветочного чая с овсяным печеньем.