Прокручивая в голове предпоследние слова Ви, я не могу не задаться вопросом: а точно ли она меня слушала и если слушала, то ушами ли? Потому что человек, действительно умеющий анализировать услышанное, никогда бы не ляпнул такую глупость. Возможно, я поспешила с выводами, когда на середине пересказа подумала, что у неё отлично получается выполнять свою работу и впитывать при этом большое количество информации. Впитать-то она впитала, только вот выжать чего-то путного из своей «мозговой губки», увы, не смогла.
Когда спустя двадцать минут Виолет возвращается обратно, мы больше не говорим. Лишь перед тем, как уходить я искренне благодарю её за труд, получая в ответ лёгкую улыбку и кивок.
***
До тестирования остаётся всего полтора часа и от волнения меня тошнит так сильно, что поешь я утром – сейчас бы блевала дальше, чем видела. Всю ночь я ворочалась и не могла заснуть: то одеяло слишком тёплое, то подушка чересчур плоская, то рука затечёт, то пятка зачешется. Но в конечном итоге Морфей сжалился надо мной, и открыл врата сонного царства, стоило только первым рассветным лучам выглянуть из-за горизонта.
Хождение по комнате взад-вперед немного помогает избавиться от назойливых мыслей, вроде: «А что, если я не напишу?»; «А что, если в сумме мне не хватит баллов для поступления?»; «А что, если я подведу всех, кого только можно?»
Хватаюсь за голову и резко выдыхаю.
«Спокойно, Иви, спокойно. Ты ведь всё учила, всё решала, ты сможешь решить любой пробный вариант на высший балл, даже если тебя попросят об этом глубокой ночью».
Пожалуй, нужно поберечь свои нервные клетки, иначе до начала теста меня упекут в психиатрическую больницу.
За полчаса до выхода в комнату учтиво стучится мама.
— Входи, — тихо разрешаю я.
— Волнуешься, Малинка? – она тепло улыбается, садясь на стул напротив меня.
— Немного, — преуменьшаю я.
— Зря, — качает мама головой. – Ты ведь у меня умная девочка и обязательно всё напишешь. Главное не отвлекайся и внимательно читай задания!
Я стискиваю зубы от раздражения, ведь слышала эти слова столько раз, что вполне могла бы стать миллиардершей, если б их количество можно было разменять на деньги.
— Хорошо, — для человека, который едва сдерживает злость, я отвечаю довольно спокойно.
Спустя минуту напряженного молчания мама неловко откашливается и спрашивает:
— Как у тебя дела? Ничего не тревожит? Ну, кроме экзаменов, разумеется.
Не могу скрыть удивления и таращусь на неё такими огромными глазами, что она нервно уточняет:
— Ты в порядке?
— Да-да, — киваю, а сама в миг тускнею, когда понимаю, что мама спросила об этом не из искреннего интереса, а лишь для того, чтобы прервать наше затянувшееся безмолвие. Почему я надеялась на другое?
— Тебя точно ничего не беспокоит? Выглядишь грустной, — тревожится она.
«Твое равнодушие к моей жизни меня беспокоит».
— Не беспокоит, — натянуто улыбаюсь, желая, чтобы она поскорее оставила меня в покое.
Перед уходом мама нежно целует меня в щеку и желает удачи, снова напоминая про внимательность, и я раздраженно вздыхаю, почти что выпихивая её из комнаты.
Возвращаюсь к своему первоначальному занятию: хождению по комнате, как вдруг слышу чьё-то тихое жужжание под потолком. Кровь в жилах стынет. Страх покрывает кожу колкими мурашками и выступает бисеринками пота на лбу. Я медленно поднимаю взгляд наверх и чуть ли не падаю в обморок от ужаса, когда вижу сидящую на люстре осу. Большую, полосатую осу. А вот и самая главная причина, по которой я ненавижу лето.
Я кричу так громко, словно наткнулась не на насекомое, а на самого опасного серийного убийцу, и на этот неистовый ор ко мне прибегает мама с глазами на выкате.
— Господи, что случилось?! – кажется, она напугана не меньше.
— УБЕРИ ЕЕ, УБЕРИ! – визжу я, показывая пальцем на потолок.
— Кого убрать? – мама щурится, внимательно приглядываясь к матовым плафонам люстры.
— Осу! – дрожащим от поступающих слёз голосом отвечаю я и убегаю из комнаты, закрываясь в ванной.
Впервые оса ужалила меня в беседке в восемь лет. Её привлек ежевичный чупа-чупс, крепко удерживаемый мной в руке, в следствии чего мишенью стал указательный палец. Второе жало я получила в икру левой ноги спустя два года, во время спокойного чтения внутри той же поганой беседки. Тогда оба этих случая показались мне странными: мама ведь уверяла, что если не шевелиться и не дышать, то оса пролетит мимо, но я почему-то целых два раза была ужалена. Пришлось быстро понять, что её совет – это полная чушь, которому не нужно следовать и внимать, поэтому сейчас, стоит мне только услышать возле себя чьё-то подозрительное жужжание, как я рефлекторно кричу и убегаю от него куда подальше.