— Неужели? А выглядели вы совсем иначе. Прямо как парочка, — последнее она произносит с особенной интонацией, намереваясь вывести меня на чистую воду.
— Рия, тебе пора перестать воспринимать обычную доброту за любовные знаки, — я едва не рявкаю на неё. — Этот платок – не более, чем дань уважения за вовремя оказанную помощь, ясно?
Она смотрит всё ещё недоверчиво, но уже без того язвительного огонька в глазах, и тогда я решаю дожать её:
— Слушай, я понимаю, как это выглядело со стороны, но поверь: у меня с ним ничего нет, — ложь выходит такой сладкой и правдоподобной, что Рия тут же расслабляется, облегчённо выдыхая.
Мне становится тошно от самой себя. Я только что сознательно соврала лучшей подруге во второй раз. Во второй раз опустилась ниже плинтуса. И во второй раз доказала, что не имею права называться её другом. Соврать всегда легче, чем сказать правду. Так было и будет всегда, сколько бы поколений не сменилось и сколько бы людей не пыталось внушить обратное.
«Ты будешь гореть в аду за свой брехливый язык», — решает добить меня внутренний голос.
— Извини, — вдруг опускает голову Рия. – Сама не знаю, что за чушь сморозила. Ты бы не стала крутить роман с Майклом за моей спиной. Не знаю, как я могла даже в мыслях такое допустить…
Эти слова вонзаются в душу острыми ледяными иголками. К горлу подкатывает тошнота и мозг отчаянно скандирует: «скажи ей, скажи, скажи, скажи», но я не могу вымолвить ни слова. На глаза наворачиваются слёзы бессилия. Я не могу. У меня не получается разомкнуть губы, не получается дать лёгким жизненно важный кислород, не получается пошевелить хотя бы пальцем. Я могу только молча прожигать дыру во лбу Рии и про себя обещать, что в скором времени обязательно сознаюсь ей во всём.
— Я провожу т… вас, — быстро исправляется Майкл, разрежая накалившуюся до предела обстановку. Я отмечаю, что кровь из его носа больше не течёт.
— Себя проводи, — грубит ему Рия, одаривая испепеляющим взглядом.
— Не стоит, — отмахиваюсь я, обретая способность говорить.
— Уверены, что сами доберётесь? — беспокоится он.
— Да.
— Перестань уже строить из себя героя, — закатывает глаза подруга. — Бесишь.
— Тебя все бесят, — также колко отвечает ей Буратино.
— А ты – в особенности!
— Хватит, — устало сиплю я. Теперь их перепалки не кажутся столь милыми и радужными и вызывают раздражение. — Спасибо за предложение, Майкл, но мы дойдём до дома без твоей помощи.
Ответ выходит таким холодным, словно не я пару минут назад окружала его своим теплом и заботой. Мне хочется надеяться, что это не причиняет ему боли, ведь, как выяснилось, её было достаточно в его жизни.
Гнетущее молчание между мной и Рией нервирует. Я вижу, как её терзают сомнения, и решаю пойти на хитрость: напоить алкоголем так, чтобы на утро она ничего не вспомнила. Ни о сцене, которую увидела, ни о своих подозрениях. Да, это подло и эгоистично, но страх быть пойманной раньше положенного оказывается сильнее.
На все мои попытки разговорить её, Рия отделывается общими фразами, явно не горя желанием общаться и пребывая мыслями где-то далеко отсюда. Когда в поле зрения показывается алко-маркет, я облегчённо выдыхаю, спрашивая:
— Хочешь ещё выпить?
— А? — растерянно моргает подруга. Я без лишних слов беру её под руку и веду в магазин, понимая, что сейчас она достаточно рассеяна, чтобы не противостоять мне в этом.
Я покупаю две бутылки бренди, вручая одну из них Рие, которая, кажется, до сих пор не может поймать связь с Землёй.
— Давай выпьем за нас, — предлагаю с широкой улыбкой, когда мы доходим до скамейки, стоящей у подъезда знакомого двора.
Она поднимает на меня расстроенные глаза.
— Иви, у тебя с ним правда ничего нет?
Я тяжело сглатываю.
— Я ведь уже всё тебе сказала.
— Знаю-знаю, просто все твои касания к его лицу, нежность во взгляде, они… наводят на разные, не самые положительные мысли, понимаешь? – Рия произносит это с такой печалью, что моя душа разрывается в клочья. Как же я влипла.
— Я понимаю. Я всё прекрасно понимаю. И, если тебе станет легче, то повторю ещё раз: между мной и Майклом нет никаких чувств, — я будто пытаюсь убедить в этом и себя, только ничего не выходит: если человека ещё можно обмануть, то сердце – никогда.
— Хорошо, — она буквально оживает: глаза принимают свой оттенок, гримаса печали больше не искажает её красивого лица, и Рия снова становится самой собой.
Я радуюсь этому ровно до тех пор, пока не осознаю, что такую быструю смену настроения вызвало не чистосердечное признание, а всего лишь очередная жалкая ложь. И тогда отвращение к себе поднимается до самой высокой отметки.