Майкл рухнул обратно на кровать, уставившись в потолок. В это время он всегда думал о ней. Каждый раз, когда он видел Иви, сердце замирало от восхищения. Его мысли метнулись к синеве её блестящих волос, напоминающих ночное небо, целиком усыпанное звёздами. Когда её локонами играл ветер, они были похожи на океанские волны в момент бурного прибоя — такие же живые и непослушные. Он с придыханием вспоминал её кристально-голубые глаза, её ресницы, такие длинные, что в зрачках не отражались лучи солнца и её улыбку, способную развеять самые тяжёлые мысли и самые чёрные тучи. Чёрт, она всегда была такой маняще-красивой или он до этого времени страдал слепотой?
Любой миг, проведённый с этой девушкой, становился для него чем-то особенным, сокровенным. Тем, что хотелось хранить только при себе и проигрывать в голове сотни раз. Он неоднократно представлял, как берёт её за руку и крепко прижимает к себе, чтобы защитить от опасностей внешнего мира. Интересно, каково это — обнять её так, чтобы время вокруг остановилось, чтобы люди исчезли с планеты, оставив их наедине?
Не единожды парень фантазировал о том, как будет ловить губами каждый её судорожный вздох, как проникнет языком в её рот, вырывая из него тихие стоны удовольствия. И плевать, что он никогда раньше не целовался. С правильным человеком этому быстро учишься.
Но вскоре вперёд вырвалась суровая реальность, в дребезги разбивая сладкие мечты. Иви постоянно отталкивала его. Из нежного цветка превращалась в шипастый кактус, если Майкл проявлял в отношении неё хоть немного вольности. Он прекрасно понимал почему она держала дистанцию: из-за Бартли, которой дорожила, как подругой.
Потому-то и сомневался, наступит ли когда-нибудь оттепель в их отношениях или они завершатся, так и не успев толком начаться...
***
«Я так волнуюсь перед встречей с ним», — печатаю я Рие, грызя ногтевую пластину большого пальца.
«Я вообще не понимаю этого твоего внезапного порыва с ним поговорить. Ты поступила правильно, когда послала его. Чего тебя вдруг переклинило не в том направлении?»
Ярость с тихим рокотом зашевелилась в груди.
«Конечно, ты ничего не понимаешь, Рия. Ты ведь выросла в полной семье, с хорошим отцом, который любил и слышал тебя. Ты всегда могла выговориться ему, всегда могла вывалить на него свои проблемы, не боясь при этом получить в ответ холодное равнодушие. Я была лишена такой роскоши. Потому что мой отец предпочёл уйти в закат за ручку с новой женщиной, а моя мать, начиная с момента развода и заканчивая сегодняшним днём, была зациклена то на себе, то на моей учёбе. У тебя была не только я в качестве слушателя. А у меня была только ты. В этом наша разница», — дальше моих мыслей это обращение никуда не заходит. Я не хочу разжигать с ней конфликт, поэтому оправдываюсь коротким:
«Мне это необходимо».
Удивительно, но после всей сказанной мной лжи данное предложение является самым искренним, что я писала Рие за последние несколько месяцев.
Я хочу наладить отношения с отцом, потому что чувствую, что сделать это будет намного легче и проще, чем с мамой, которую, кажется, уже не спасти. Мне нужно иметь возможность высказываться человеку именно из семьи, а не круга друзей. Быть связанным хотя бы с одним из родителей важно каждому ребёнку, пусть некоторые этого не осознают. Тепло от их поддержки обволакивает совсем иначе, как-то более по-особенному… я уже давно такого не ощущала. Но очень жажду ощутить.
В какой-то степени я поступаю эгоистично, идя на контакт с папой в угоду собственной цели, однако и он, приехав ко мне спустя десять лет разлуки, вряд ли задумывался о ком-то, кроме себя. Мы квиты.
С каждым новым шагом тревога всё глубже пускает корни в мои лёгкие, затрудняя дыхание. Вдруг по дороге я случайно наткнусь на Майкла? Как тогда объясню своё нормальное состояние? Как стану оправдываться? И будет ли он меня слушать?
Чёрт, ну вот опять я думаю о нём. Сейчас стоило бы позаботиться о предстоящей встрече с папой, а не о парне, чей образ и без того никак не вытравливается из головы.
Панель-кронштейн “Dream Vista” предстаёт перед глазами немного раньше самого кафе и от понимания того, что до отца остаётся пройти какие-то считанные метры, сердце принимается лихорадочно биться об грудную клетку. Желание убежать отсюда, скрыться и никому не показываться до тех пор, пока расцветшие внутри переживания не завянут, достигает своего апогея.
«Ну да, ты же мало трусишь по жизни. Давай ещё сбеги со встречи, на которую сама и позвала», — измывается надо мной внутренний голос. Это срабатывает как пощёчина: я ускоряю шаг, сильнее впиваясь ногтями в перекинутую через плечо лямку сумки. Я справлюсь. Я смогу поговорить с ним, не выразив печали. Смогу сдержать дрожь в голосе. Смогу, я всё смогу...