Моя рука в нерешительности замирает над дверной ручкой кафе. Да ничего я не смогу! Мне страшно. Страшно получить отказ от общения, страшно не увидеть в глазах напротив снисходительности, страшно лишиться последнего родителя. Этот гадкий мандраж покрывает всё тело вязкой слизью, заставляя меня пожалеть о своей затее. Одного «хочу» никогда в полной мере не хватает для исполнения желаний.
— Иви? Почему ты стоишь здесь? Пойдём внутрь.
Этот сиплый хрипловатый голос гремит в моих ушах, словно выстрелы из винтовки. Они ознаменовывают конец — пути назад больше нет, только вперёд.
Я вытираю со лба выступивший пот и оборачиваюсь назад с широко раскрытыми глазами. Надо мной, в слишком тёплом для сегодняшней погоды образе, нависает папа. Спущенные до самых запястий рукава свитера, скини-джинсы, закрытая обувь... он решил свариться заживо?
— Заходи, чего стоишь? — изумляется он, не подозревая, какой вихрь эмоций сейчас бушует у меня в душе.
Я не могу заставить себя пошевелить хотя бы фалангой пальца, не то, что развернуться всем корпусом и куда-то войти. Я с жадностью всматриваюсь в каждую морщинку на его бледном лице, в каждую складку и родинку, сопоставляя этот образ с тем, что отпечатался у меня в сознании в далёком детстве, но не находя огромное количество схожестей. Некогда тёмно-каштановые виски папы посеребрила седина, глаза стали немного тусклее, чем раньше и теперь имели схожесть не с лазурным небом, а с выцветшими от старости сапфирами. Он и сам походил на сапфир, потерявший прежний оттенок красоты и юности, особенно в этом синем, покрытым катышками свитере.
— У меня что-то на лице? — решает узнать папа, наверняка смутившись моего пристального взгляда.
Я мотаю головой, опровергая его слова и опускаю глаза вниз, чувствуя неловкость.
— Тогда, может, ты всё же толкнёшь эту несчастную дверь? На нас уже люди странно косятся, — он ободряюще мне улыбается, а я просто молча выполняю его просьбу, не проявляя никакой реакции. Невидимая другим, но весьма ощутимая мной холодная маска отчуждённости, потихоньку начинает давать трещину.
Кафе, выполненное в стиле Средиземноморья, вызовет пламенный восторг у любого, кто хоть немного интересуется искусством: невероятной ширины зал, обставленный круглыми столами с белоснежными скатертями, сияющий чистотой паркетный пол, ступить на который в грязной обуви кажется настоящим преступлением, конусообразный застеклённый потолок, заливающий светом всё вокруг. Если бы мы жили не в двадцать первом веке, а, скажем, в девятнадцатом, то здесь вполне можно было бы собрать гостей и устроить пышный бал.
Папа ведёт меня к самому дальнему столику у окна и садится напротив. Я по-прежнему страшусь поднять на него взгляд, поэтому рассматриваю всё, что находится в нескольких радиусах от меня: меню в элитной кожаной обложке с золотой гравюрой “Dream Vista”, стоящие в деревяной подставке вилку и ложку, прямоугольную салфетницу, под цвет скатерти.
От столь занимательного занятия меня отвлекает подошедший к столику официант, одетый в классический форменный костюм с бабочкой.
— Добрый день, вы уже выбрали, что будете заказывать? — он держит в руке маленький блокнотик и ручку, готовясь записывать то, о чём мы попросим.
Я переглядываюсь с отцом и хрипло проговариваю:
— Воды, пожалуйста.
Официант что-то быстро чиркает ручкой и обращается к папе:
— Что могу предложить для вас, мистер?
— Будьте добры двойной эспрессо.
— Что-нибудь из еды? — вежливо интересуется он, смотря то на меня, то на папу.
— Нет, спасибо, — я выдавливаю из себя улыбку, зеленея только при одной мысли о еде.
— Стакан воды и двойной эспрессо, всё правильно?
Мы синхронно киваем, и официант удаляется к следующему столику, приветствуя сидящих за ним людей той же заученной фразой.
— Ты хотела поговорить со мной о чём-то важном. Говори, я слушаю, — спокойным тоном произносит папа, заставляя меня вздрогнуть.
«Я бы с булыжником охотнее поддержала диалог, чем с тобой», — думаю я, откашливаясь.
Нужно взять себя в руки. В конце концов я нарушила все его планы и вырвала из другой страны не для того, чтобы сейчас сидеть и глупо молчать.
Набираю в лёгкие побольше воздуха и на одном дыхании выпаливаю:
— Я не должна была говорить тебе тех страшных слов про смерть и про то, что ты мне не отец. Прости, мне ужасно стыдно за них. Но и ты меня пойми: я не могла просто взять и наплевать на то, что ты за десять лет ни разу не поинтересовался, где я, как я, что со мной, а потом вдруг ни с того ни с сего объявился со счастливой улыбкой на губах. Обычно я не поддаюсь эмоциям и стараюсь подавлять их, но если они всё же выплёскиваются наружу, то это оборачивается... в нечто подобное, — слова раскаяния даются тяжело — горло саднит, точно в нём застряли мелкие колючки.