Хватит с меня вранья. Я должна остаться честной хотя бы для одного человека. Должна снять часть груза лжи с плеч.
«Привет, хотела сказать, что я уже поправилась и готова продолжать исполнять наш уговор».
Не проходит и минуты, как на сообщении появляются две галочки.
Глава 15
Кровь в ушах шумит, превращая фоновые звуки в гулкий звон. По какой-то неизведанной мне причине пальцы рук мелко подрагивают, от чего удержать телефон становится сложнее.
«Ого, так быстро? Не ожидал. Это мой приход так исцеляюще на тебя подействовал или лекарства?)»
Я думала, что уже привыкла к его заигрывающей манере общения, однако, когда в горле снова пересыхает, то понимаю — привыкнуть к подобному просто невозможно.
«Я благодарна тебе за оказанное внимание, но не зазнавайся, Буратино. Мой организм достаточно силён, чтобы победить простуду за день и твоей заслуги в этом нет».
«Ровно как и простуды», — мрачно дополняет моё сообщение внутренний голос.
«Сделаю вид, что поверил тебе».
Почему-то на губах появляется дурацкая улыбка.
«Твоя самовлюблённая натура проявляется только при общении со мной?»
«А твои шипы выпускаются только когда с тобой разговариваю я?»
«Не увиливай от ответа».
«А ты не строй из себя равнодушную ледышку».
Я удивлённо моргаю.
«Я никого из себя не строю, ты что, сдурел?»
«Ага, а то я не вижу, как ты сначала краснеешь от каждого моего слова, а потом делаешь вид, будто я для тебя пустое место)».
«Похоже и правда не видишь. Потому что я не краснею от каждого твоего слова», — последнее предложение выглядит таким убедительным, что мне почти удаётся поверить в его искренность.
«Мечтаю дожить до того дня, когда тебе надоест заниматься самообманом».
«Лучше постарайся дожить до того дня, когда твоя самовлюблённость сузится хотя бы до размеров школьной каморки».
«Бе-бе-бе», — очень по-взрослому реагирует Майкл, и я закатываю глаза. — «Буду ждать тебя завтра в наше обычное время, Мальвина ;)», — снова эта идиотская скобочка, которая вызывает у меня больше восторга, чем должна.
Я ничего ему не отвечаю. Нажимаю на три белые точки в углу, гипнотизируя кнопку удаления чата дольше обычного. Раньше я удаляла его без колебаний, а сейчас меня как будто что-то держит. Какая-то сила, щекочущая затылок мурашками. Ещё раз бегло пробегаюсь глазами по всей переписке и, мотнув головой, очищаю чат у двоих.
Воспоминания о прошедшей ссоре дают о себе знать сразу же, как только я откладываю телефон на тумбу. В нашей семье всегда было негласное правило: если разлад начинался из-за того, что что-то не устроило меня, то маму это никак не задевало. Это ведь мои проблемы, а не её. Она не прислушивалась к моим словам и относилась к ним с позиции «сама что-то себе напридумывала — сама обиделась». Однако я продолжала выговариваться ей уже не с целью достучаться, а просто чтобы стало легче.
«Ты же всё равно быстро остынешь», — ещё одна любимая фраза мамы при конфликтах, с недавних пор произносимая не так часто. Она ощущалась язвой на языке из-за своей действительности. Потому что я была слишком мягкой. Или просто привыкла оправдывать глупость мягкостью, ибо всякий раз, когда я устраивала скандал, а после заговаривала с ней первой, то чувствовала себя тряпкой, которую пару раз окунули в ведро с водой из лужи.
В этот раз я не знаю на сколько растянется наше молчание. На неделю, месяц или, может, на год? Все три варианта вполне вероятны, ведь теперь задета честь мамы, а не моя. И она не спустит мне это с рук так же легко и быстро, как всё спускалось ей.
Внезапно, сквозь шум мыслей, слуха касаются сдавленные всхлипы, идущие со стороны кухни. Сердце сжимается в точку. Мама плачет. Плачет из-за меня.
Я бы без задней мысли сорвалась с места и побежала успокаивать её, обнимать, но разве в этом есть смысл? Она не станет выслушивать мои извинения во второй раз — первый был показательным. Просто отправит куда подальше, крикнув в спину какое-нибудь оскорбление. Стыд, вина, боль и обида скатываются в большой снежный ком, обрушаясь сверху мощной лавиной и намертво придавливают своим весом к полу.
Я много раз плакала из-за мамы, и она об этом не знала, а если бы и знала, то, скорее всего, не очень обеспокоилась. Но сейчас, когда из-за меня плачет мама, мне хочется ударить себя чем-то тяжёлым. Растерзать на мелкие кусочки.
Я до сих пор помню её горящие разочарованием и яростью глаза. Тогда мне показалось, что этот огонь может сжечь меня заживо прямо на месте. Лучше бы так и случилось.
Рассеявшееся внимание привлекает вспыхнувший сообщением Рии экран телефона.