Удачин увлекся и говорил гневно, покраснев от волнения. Мякотин смотрел на него с нескрываемым удивлением, Ключарев чуть-чуть улыбался. Толя Рощин беспокойно глядел то на Курганова, то на Удачина.
А Курганов невозмутимо слушал. Потом спросил Удачина:
— Вы кончили?
— Пока кончил. Но оставляю за собой право вернуться к этим вопросам.
— Права этого у вас никто не отнимает. Но разрешите напомнить вам об одной незначительной вещи — о ваших обязанностях. Вот если бы так, как говорите вы, заговорил Анатолий, — Курганов кивнул головой на Рощина, — я бы, может, и не удивился.
— Михаил Сергеевич, — поднялся было Толя, но Курганов, подняв руку и остановив его, продолжал:
— Но и то вряд ли. Да и сам он, как видим, не согласен. А вы… да, все правильно, и вы правы в своем гневе. Но виноват-то во всем этом кто?
— Может быть, я? — с сарказмом спросил Удачин.
— Да, и вы тоже. Не хватает, значит, у нас с вами пороху, чтобы охватить все, ничего не упускать из виду. Но в панику вдаваться не следует. Толку от этого мало. Лучше давайте наметим, как поправить, что упустили. Кукурузу я беру на себя… Найду я этот вагон. Не провалился же он сквозь землю. Мякотину разобраться с торговлей. Вы, Виктор Викторович, берете под свое крыло МТС со всеми их бедами…
— Мы, Михаил Сергеевич, возьмемся за удобрения. Умрем, но в колхозы их доставим, — поднявшись со стула, заявил Рощин.
— Умирать, Анатолий, ни к чему. А за удобрения беритесь. Как вы думаете это сделать?
— Шоферов-комсомольцев найдем, выбьем пяток грузовиков у хозяйственников… И возить будем.
— Правильно. Удобрения и кукурузу. Вместе. Совмещенными рейсами… — И, повернувшись к Гаранину, закончил: — Актив — в колхозы. Предложения прошу дать через час.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Пришел апрель. Схлынули полые воды. Остепенились ручьи. Стала успокаиваться Славянка. Только в широких бочагах и на крутых изгибах она все еще шумела ворчливо и глухо. В теплых лучах апрельского солнца нежилась, набирала сил земля. Поля курились еле приметной прозрачной дымкой. На обочинах дорог, на просохших взгорьях речных берегов, на лесных опушках уже зеленела, пробивалась сквозь пожухлые прошлогодние листья нежная, атласная трава.
Макар Фомич проснулся затемно. Рассвет еще только угадывался. С полей тянуло тепловатой сыростью.
«Будить надо председателя, пора. День-то сегодня особенный», — рассуждал про себя Макар Фомич, направляясь к избе Озерова.
Николай проснулся от первого же стука и через пять минут появился на крыльце.
— Здорово, Макар Фомич.
— Здорово, Николай Семенович. Поздравляю тебя!
— С чем это?
— Как это — с чем? Эх ты, хлебороб. С началом сева. Это же для крестьянина самый светлый день.
— Ты, как всегда, Фомич, прав. Аграрник из меня пока плохой. Ну да ничего. Обучимся. Рановато мы, пожалуй, а?
— Ничего не рановато. Люди уже на полях.
Пока приехали к дальним урочищам, совсем рассвело. Утро выдалось прозрачное, ясное.
Молодой березняк, что тянулся по левому краю дороги, стоял чистый, вымытый ночным дождем, его мелкие и липкие пока листочки мягко шуршали под легкими порывами ветра. На окраине огромного поля, около тарахтевших тракторов, колхозники прилаживали сеялки. Вдали в поле виднелось несколько подвод, это развозили по участкам семена. Озеров и Беда подъехали к загону, поздоровались. Трактористы — оба молодые, вихрастые, уже успевшие основательно измазаться — ответили:
— Привет руководству. Контролировать заявились?
— Почему контролировать? — Беда насупился. — Доброе слово молвить.
— Ну, тогда другое дело. Я ведь почему сказал-то? — сверкнув улыбкой, продолжал парень. — Люди давно в поле, а бригадира и председателя все нет и нет.
Макар Фомич посмотрел на Николая.
— А ты говорил — не рано ли едем?
— Да. Промашку я дал.
Макар Фомич взял пригоршню земли. Николай сделал то же самое.
— Ты, Фомич, учи меня, учи, не стесняйся. По каким признакам определяешь, что земля готова к севу?
— Теперь это даже ребятишки знают. Везде написано.
— Написанное-то я читал, а ты мне на нашем поле покажи.
— Земля должна быть немного рыхлой, чуть прохладной, но не холодной. Внутреннее тепло должно чувствоваться. Иначе зерно прозябнет, долго не взойдет.
— Так, так. Проверим…
Руки Николая бережно, будто что-то редкое и дорогое, держали рыхлую, коричневатую землю. С радостным волнением он ощущал ее ласковую и теплую прохладу.