— Озеров, ты мне как раз нужен. Заходи. Как Березовка? На месте? Жива?
— На месте, — мрачновато ответил Озеров, не принимая веселого тона секретаря райкома. Затем рассказал о своих мытарствах с химикатами. Виктор Викторович, барабаня пальцами по столу, ответил:
— Ты с этими вопросами подайся в райзо, в исполком. Это их дело. Если надо — сошлись на меня, скажи, что я велел тебе помочь. Вот потолкуем, и иди, наседай на них.
— Попробую.
Сказав это, Озеров замолчал. Молчал и Удачин. Он мельком поглядел на Николая и отвел взгляд. Озеров забеспокоился, спросил:
— Вы о чем-то хотели со мной говорить?
Удачин вздохнул.
— Да. И разговор не из приятных. — Виктор Викторович помедлил еще и не спеша открыл ящик стола, вытащил оттуда какую-то бумагу, развернул ее и подал Озерову. — Решение партколлегии.
Озеров побледнел.
Сколько раз он за это время задавал себе один и тот же вопрос: что решат? Сколько раз воспроизводил в памяти в самых мельчайших деталях разговор у Ширяева. И все же ни разу, ни на один миг не допускал мысли, что в доме на Старой площади, около которого он не мог пройти без трепетного волнения, могут поступить с ним как-то несправедливо. Даже разговор Курганова после заседания партколлегии, его попытка подготовить Николая к самому худшему не поколебали уверенности Озерова. Конечно, эти месяцы были тяжкими в его жизни. Но все же по-настоящему перепугался он только сейчас, когда Удачин передал ему сложенный вдвое белый, глянцевитый листок.
Озеров развернул его, молча пробежал текст. Строчки запрыгали перед глазами, какими-то красными линиями свились в клубок, и только одно слово рельефно и выпукло стояло перед глазами: «Исключить».
Он поднялся, хотел пойти. Удачин остановил его.
— Расписаться надо, что ознакомлен. — Потом тем же тоном добавил: — Порядок такой.
Озеров ничего не сказал, кое-как расписался и шатающейся походкой пошел к выходу. Удачин опять его задержал:
— Ты извини, пожалуйста. Партийный билет при тебе?
— А как же. Конечно. — Николай приложил ладонь к карману гимнастерки.
— Вот… сдать его надо. Последняя инстанция решила, сам понимаешь.
Озеров долго глядел на него, с трудом доходя до смысла сказанных Удачиным слов. Поняв же, побелел и, облизнув сухие, запекшиеся губы, с трудом выговорил:
— Нет, Виктор Викторович. Не выйдет. Билет я тебе не отдам. Никому не отдам.
— Мне поручено. Понимать должен.
— Не выйдет. Я до секретарей Центрального Комитета дойду. Самому товарищу Сталину писать буду.
— Писать можешь. А билет сдай.
— Никогда. — И, сказав это, Озеров, не прощаясь с Удачиным, медленно вышел из кабинета.
Все, что он делал потом, делал автоматически, не очень отдавая себе отчет в своих поступках.
Один из работников райзо взялся наконец помочь ему, долго куда-то звонил, кого-то ругал, требовал навести порядок.
На следующий день он возвращался наконец к себе в Березовку. В кузове «газика» лежало три бумажных мешка со столь необходимым им порошком, погромыхивал опрыскиватель.
В правлении его встретили Беда, Нина и еще несколько человек. Когда Озеров вошел, все обернулись и посмотрели на него, как показалось Николаю, испуганно и виновато.
— Ну, Нина Семеновна, осталось что-нибудь от нашей капусты или нет? — спросил он, опускаясь на лавку около стола.
— Пока осталось. Воюем с гусеницами вручную. Но жрет вовсю. А как у вас? Удалась экспедиция?
— Да, химикаты и опрыскиватель в машине. Сегодня начнем опрыскивать или до утра подождем?
— Нет, нет. Ждать и часу нельзя. Люди в звеньях предупреждены — они ждут.
— Тогда поедем.
— А может, тебе бы передохнуть? Что-то ты серый очень, — заметил Макар Фомич.
— Ничего, отдохну потом, — отмахнулся Николай.
…Через час Озеров уже ехал обратно к себе домой. Он увидел, что Уханов и Нина все подготовили, работа пошла сразу же на обоих аппаратах, и его отправили отсыпаться… Николай ехал тихо, задумавшись, механически правя машиной. Перебирая в памяти события вчерашнего и сегодняшнего дня, он вспомнил, что не прочел письмо, которое вчера получил. Остановился на бровке дороги, вскрыл конверт. В нем был продолговатый серый листок. Недоумевая прочел:
«Народный суд Куйбышевского района г. Москвы вызывает вас по делу о разводе с гражданкой Озеровой…»
Николай еще раз внимательно прочел сухие казенные слова.
«Так… Значит, все. Решила рвать… Ну, что ж, одно к одному…»
Николай проговорил это про себя, собирая мысли и волю, силясь не поддаться нахлынувшей вдруг слабости. Превозмогая себя, он включил мотор, тронулся, но руки не держали баранку. Ему сделалось душно, он нажал тормоз, открыл дверцу кабины и вышел. В этот момент острая, режущая боль полоснула сердце, багровое пламя полыхнуло перед глазами, и Николай, глухо вскрикнув, свалился на дорогу, в мягкую серую пыль.