…Его увидели ребятишки, бежавшие на речку.
О несчастье с Николаем Нина узнала через полчаса. В контору бригады торопливо вошел Уханов и растерянно сообщил:
— С председателем плохо.
— С Озеровым? Что с ним? — хрипловато спросила Нина.
— Не знаю. Без сознания на дороге подобрали. Домой увезли.
Нина механически накинула платок на голову, кое-как непослушными пальцами застегнула жакет и торопливо вышла из конторы. Уханов прокричал ей вслед:
— Лошадь, лошадь возьмите, стоит запряженная.
…Все последнее время Нина жила в постоянной борьбе с собой, со своим чувством. Ее глубоко обидела холодная отчужденность Николая, наступившая внезапно и резко после их поездки на сенокос, а его стремление избегать встреч больно ранило ее самолюбие. Она понимала, что Николай делает это из желания побороть свое чувство, справиться с ним, не дать зайти слишком далеко их отношениям. Она тоже избегала встреч, старалась меньше думать о нем. Теперь все эти уловки, все сомнения и обиды показались ей мелкими и ненужными.
С часто бьющимся сердцем Нина переступала порог в избу. Николай лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Нина долго стояла у двери, вглядываясь в его осунувшееся, посеревшее лицо, прядь бронзово-светлых волос, взлохмаченной челкой спустившихся на лоб. Будто почувствовав, что на него смотрят, больной поднял веки. Какое-то мгновение глаза его смотрели непонимающе, тускло. Потом вдруг потеплели, заискрились.
— Нина, ты?
Сказано это было тихо, но с такой радостью и волнением, что Нина вздрогнула, почувствовала, как горячий клубок подкатывается к горлу. Мучительная нежность наполнила все ее существо. Как бы хотела она сейчас припасть к Николаю, уткнуться в складки ворсистого одеяла, как-то помочь его сухому прерывистому дыханию.
Нина взяла его руку, нащупала пульс, просто и ласково, как умеют говорить только матери да медицинские сестры, сказала:
— Все будет хорошо!..
Макар Фомич, хлопотавший здесь же, сказал:
— Вы, Нина Семеновна, уж похозяйничайте тут, а я пойду в правление, проверю, выехали ли врачи.
Болезнь Озерова опечалила в колхозе всех. Люди уже привыкли, что день их начинается с того, что рано-рано, когда еще только брезжит предутренний рассвет, по улице к правлению торопливо пройдет председатель. В полях, на лугах, в огородах, на ферме тоже стала привычной его высокая худоватая фигура. В немногословной спокойной беседе с ним люди находили помощь и совет. Если он смотрел насупленно, замолкал — значит, что-то сделано было не так. Очень не любили березовцы мрачного вида Озерова. Куда веселее было на душе, когда он, мурлыкая себе под нос какой-то одному ему известный мотив, говорил:
— Так, так. Хорошо. Вот это хорошо…
Теперь все березовцы ложились и вставали с одним вопросом: «Как с председателем?»
Глава 35
ПИСЬМО ОСТАЛОСЬ БЕЗ ОТВЕТА
Не одни березовцы тревожились об Озерове. Курганов, узнав о его болезни, не на шутку расстроился. Он долго выспрашивал Макара Фомича, кто был из врачей, чем нужно помочь. А через несколько дней сам собрался в Березовку.
В правлении он застал Беду. Макар Фомич настойчиво дозванивался до райзо, но это ему никак не удавалось. Поздоровавшись, Курганов спросил:
— Ну как Озеров?
— Не очень важно, Михаил Сергеевич. Болезнь серьезная. Да и моральное состояние плохое.
— А в чем дело?
— Дома у него неладно.
— Значит, с Москвой его вторая половина так и не рассталась? Бывают же люди, черт побери. А ведь в его положении душевное спокойствие — лучшее лекарство. Пойдем к нему.
Озеров встретил Курганова такой радостной улыбкой, что Михаил Сергеевич мысленно упрекнул себя за то, что не выбрался сюда раньше. Он взял руку Николая в свои большие горячие руки и долго, долго держал ее, слушая, как тот, борясь с волнением, рассказывал о своем самочувствии, о врачах, о том, что старая ведьма его не согнет… Михаил Сергеевич внимательно слушал, согласно кивал головой, а потом сам рассказал, что делается в районе, в области.
— В общем, дела идут так, что болеть ты можешь абсолютно спокойно… И вообще все наладится. Надо только набраться терпенья. Помнишь народную мудрость — все приходит для тех, кто умеет ждать.