Курганов больше ничего не сказал, но Озеров его хорошо понял и поблагодарил взглядом.
Макар Фомич и Нина провожали Курганова до машины. Прощаясь, Михаил Сергеевич задумчиво проговорил, обращаясь к обоим:
— Такого председателя не скоро найдете. Берегите его, поднимайте на ноги…
…Подходило к концу лето. Леса пестрели желтым листом, птицы собирались в стаи, звонко и крикливо обсуждая свои неотложные птичьи дела. Небо стало белесо-сероватым, по нему все чаще и чаще пробегали торопливые клочковатые облака. Поля волновались спелыми хлебами. Наступала страдная пора — уборка.
На заседании правления колхоза Макар Фомич, замещавший Озерова, потирая свои давно не бритые щеки широкой, коричневой ладонью, выступил с речью:
— Вот что, товарищи… Я ведь не Озеров, везде-то не успею. Так что сами глядите. У каждого должно быть все в аккурате. Грешно нам такой урожай, как нынче, не убрать… А то что председателю-то скажем, когда встанет?
— А встанет ли? — тихо спросил кто-то.
Беда ответил не сразу.
— Болезнь, конечно, сурьезная, что и говорить. Поди, слышали, как врачи-то объясняли. Только, думаю, встанет Николай Семенович, обязательно встанет…
А врачи объяснили Озерову его состояние так:
— Обширный инфаркт в области правого желудочка привел к утончению стенки сердца. Можете умереть в любой момент. Но можете и жить. Если очень, очень захотите. Условия простые — не волноваться, не нервничать, вести себя предельно спокойно. Абсолютный непременный покой. Иначе — конец…
Сказано это было сурово, твердо, без скидок и ненужной жалости. Николай понял сразу: дело действительно до предела серьезное. И молча кивнул:
— Я понимаю…
…Целые дни он лежал теперь на спине. Нельзя было пошевельнуться, повернуться, поднять руку. Лежать вот так без движения хотя бы один день — и то серьезное испытание. Озеров лежал уже третью неделю, а предстояло провести в постели еще больше.
Тело болело нестерпимо. Казалось, в нем нет ни одного живого, здорового места. Даже легкое касание белой простыни вызывало острую мучительную боль.
Весь зрительный мир больного ограничивался сероватым квадратом потолка. По перемещению солнечных лучей, по густоте теней, отбрасываемых листьями лип, что стояли перед окнами, он угадывал утро, полдень, приближение сумерек. Ох, как бы хотел он пройти сейчас по Березовке, поехать по бригадам, вдохнуть терпкий запах осенних полей. Но нет, повернуться — значит смертельно рисковать…
В очередной приезд врач сказал Беде:
— Плохо дело, Макар Фомич. Тонус у него пониженный, настроение скверное. А это значит, организм не борется. Понятно? Что-то, видимо, гнетет его, убивает, занимает мысли. Понимаете? Что там у вас? Может, в колхозе что не ладно? Тогда не рассказывайте ему…
— Сами видим, что не в себе он. Только тут не в колхозе дело.
— Ну не знаю, не знаю. Вы мне дайте хорошее настроение больному. Это главное. И каждую минуту наблюдать, — ворчливо продолжал врач. — Каждую минуту. Я это не для красного словца говорю… Пусть около него будет кто-то постоянно. Кто-то близкий. Жена у него есть? Где она?
— В Москве.
— Надо вызвать. Почему до сих пор не сделали этого?
Вечером Беда, рассказав правленцам о разговоре с врачом, предложил:
— Может, действительно напишем хозяйке-то? Сомневался я, боялся, как бы хуже не сделать.
Все задумались.
— Не ладно у них. Не приедет она. А если приедет, так напортит еще больше. — Это сказала Пыхова.
В ответ ей раздалось несколько голосов:
— Ну что ты, Прасковья. При такой-то беде да не приедет? Не может этого быть. Пиши, Фомич, письмо.
И письмо в Москву было послано.
Из разговора Макара Фомича с врачами Николай понял, что о его болезни сообщили Надежде. Он мрачно упрекнул Беду:
— Зачем вы это сделали, Макар Фомич? Возьми в гимнастерке конверт, прочти. Не приедет она…
Однако Макар Фомич в такой исход все-таки поверить не мог и приезда Надежды ждал со дня на день. Никуда не посылал Звездку, чтобы встретить гостью на станции, установил дежурство у телефона. Но Надя не приехала.
Недели через две Беда сказал правленцам:
— Пожалуй, не приедет она.
— И писать не надо было, — ворчливо произнесла Пыхова.
— А черт вас, баб, разберет, — раздраженно ответил Макар Фомич.
Вечером он рассказал Нине о повестке, полученной Николаем, о их письме в Москву. Долго сидели молча, и Беда со вздохом спросил:
— Ну что будем делать, Нина Семеновна?