— Вот за такие слова тебя в два счета приведут в божеский вид.
— Пусть приведут, но понять, разобраться я должен.
Долго еще Курганов говорил, спорил, доказывал, сомневался. Елена Павловна терпеливо его слушала.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дня через два Курганову позвонил Мыловаров и спросил:
— Как ваш второй?
— Удачин? Ничего.
— А конкретнее?
— Район знает. Работает, правда, рывками, по настроению. Ну да ведь и на солнце есть пятна.
— Он был у нас. Серьезные замечания имеет. У вас пленум-то когда?
— Через неделю.
— Вот и хорошо. Пусть обо всем подробно выскажется.
— А разве мы кому-нибудь не даем этой возможности? Пусть говорит, что хочет и сколько хочет.
— Здесь он наговорил много. Хотим проверить эти факты на мнении актива. Так что не стесняйте его. На пленум, видимо, приеду я, а возможно, и сам Заградин.
Положив трубку, Михаил Сергеевич задумался.
«Почему Виктор Викторович поехал в обком втихую, ничего не сказав? Зачем ему это понадобилось? Жаловаться поехал. Почему не поставил свои вопросы перед бюро? Это же беспринципно… Скажет — критика. Но какая же, к черту, критика — шептать за спиной? Не по-партийному, нечестно поступает второй секретарь». Чувство полного разочарования в Удачине, обида на него остро охватили Михаила Сергеевича, и он долго сидел один, молча, устало опустив плечи…
Глава 39
БЫЛОЕ ЗАБЫВАЕТСЯ С ТРУДОМ
Корягин вернулся в Алешино неожиданно, не предупредив дочь ни письмом, ни телеграммой. С попутного грузовика высадился загодя, не доезжая с полкилометра до деревни, к дому шел, когда стемнело. Не хотелось встречаться с односельчанами — не миновать тогда расспросов: что да как, хорошо ли живется в костромских лесах, когда приехал и надолго ли…
В Алешине он не был давно, с той самой поры, как уехал на заготовки.
Через день или два после памятной беседы с Толей Рощиным Корягина вызвали на заседание райисполкома. Мякотин долго исподлобья смотрел на Корягина и в упор спросил:
— Доверить тебе можно? Художества свои бросишь?
Корягин хотел вспылить, повернуться и уйти с заседания, но Мякотин невозмутимо и озабоченно продолжал:
— Ты не ерепенься. Десять бригад под твоим началом будет. И все молодой народ. Можно по-всякому повернуть. То ли на дело, то ли на безделье.
Корягин, не глядя на Петровича, спросил:
— Что имеешь в виду?
— Что я имею в виду, ты знаешь. И переспрашивать нечего.
Степан Кириллыч подумал: «Что это Мякотин так на меня взъелся — и тогда на бюро, и сейчас? Но ссориться с ним не следует. Упрется — все испортить может». Смирив гнев, Корягин глухо вымолвил:
— Ладно, председатель. Понимаю, о чем разговор.
— Ну, если понимаешь — тогда и толковать нечего. Уменья у тебя хватит, хватило бы желанья. Хорошо дело поставишь — колхозы спасибо скажут. Без лесу, сам знаешь, каково в хозяйстве.
— Будем стараться.
— Тогда в добрый час. Смотри ребят не обижай. За батьку им будь.
Из райисполкома Корягин зашел в райком к Удачину. Тот встретил его радушно, весело, много и долго говорил о том, как правильно поступил Степан Кириллович, согласившись ехать в Шарью.
— Время — лучший лекарь в таких делах. Пусть все уляжется, утрясется, потом видно будет. А дело тебе поручили нешуточное, я даже удивляюсь, как на это Курганов согласился.
— Он здесь? — поинтересовался Корягин.
— Здесь, только ты не рвись туда. Все решено, все согласовано.
— Да я не рвусь. Но сказать пару слов хотелось бы. — У него, кажется, кто-то есть.
— Тогда не пойду.
В это время в кабинет вошел Курганов. У него, видимо, было какое-то дело ко второму секретарю, но, увидев Корягина, он сразу заговорил с ним:
— А, Корягин! Здравствуйте. Как дела? Сборы закончили?
— Почти. Остались мелочи.
Курганов взял стул, сел около стола Удачина и стал расспрашивать Корягина обо всем, что касалось его предстоящей поездки.
Познакомился ли он с бригадирами, и как у людей с одеждой, обувью, инвентарем, инструментом… Расспрашивал, а сам пытливо вглядывался в лицо Корягина, ловил его взгляд, пытался проникнуть в глубину мыслей, понять, с какими думами едет он в лес. Михаилу Сергеевичу очень хотелось, чтобы не подвел их Корягин. По долгому опыту работы с людьми он хорошо знал, что к жизненным событиям, схожим с корягинскими, люди относятся по-разному. Одни никнут, как колос на осеннем ветру, уходят в себя, живут ни шатко ни валко. Они обычно становятся очень дисциплинированными, исполнительными работниками, но безвольными, безынициативными руководителями. Большое, боевое дело им поручать не следует. Другие — переживают случившееся долго и мучительно, глубоко в сердце носят обиду, всех и каждого считают причиной своих бед. Таким поручить что-то большое тоже нельзя. И особенно власть над людьми. В своем ожесточении они обязательно впадут в крайности. И есть третья группа — те, которые переживают свою беду тоже глубоко и долго, но винят в ней прежде всего самих себя. Они не ищут на каждом шагу врагов и недругов, а в работе, в каком-нибудь хлопотливом и беспокойном деле стараются забыть, умерить боль обиды. Увлекаются делом, находят нужный тон взаимоотношений с людьми, с товарищами — и, глядишь, через какое-то время полностью возвращаются в строй. Возвращаются, обогащенные житейским опытом, закаленные. Вот именно о таких и говорят: за битых двух небитых дают…