Курганов, беседуя с Корягиным, все время прикидывал, к какой группе можно будет отнести этого человека. Очень хотелось Михаилу Сергеевичу, чтобы бывший председатель алешинского колхоза оказался лучше, чем можно было предположить. Хотелось, чтобы взялся он за ум, сбросил с себя репьи деляческих замашек и привычек, сошел с темных и извилистых путей-дорог. Ведь как ни говорите, а человек проработал много лет на колхозных делах, в свое время принес немалую пользу. Нет, неистребима была у Курганова вера в людей, в их хорошие качествам задатки.
— Ну а настроение, настроение как? Обида не гложет? На людях свои обиды вымещать не будешь?
Корягин понимал, почему беспокоятся Мякотин и Курганов, понимал причину их сомнений и постарался успокоить секретаря райкома.
— Не беспокойтесь, товарищ Курганов. Конечно, ударили вы меня крепко, наотмашь, но голова на плечах есть, понимаю.
— Ну что ж, Корягин, тогда желаю удачи. Это для вас самая лучшая возможность вернуть себе доброе имя.
Когда Курганов вышел, Удачин, не проронивший за время их беседы ни слова, с ухмылкой сказал:
— Поговорили — что меду напились.
Корягин в тон ему добавил:
— Стелет мягко, а не поспишь. Рукастый, черт. Отыскался где-то на нашу голову.
Когда Степан Кириллович вернулся из Приозерска, Зина за обедом спросила:
— Папа, ты хотел поговорить с Василием. Когда ему можно прийти?
Корягин поперхнулся. Он знал, что этот разговор неизбежно возникнет, ждал его каждый день, и все-таки слова дочери вызвали горечь и досаду.
— А может, потом, ближе к весне, когда приеду из Шарьи?
— Мы решили в это воскресенье расписаться.
— Ну раз вы решили, тогда зачем же мне с ним встречаться? Чтобы лишний раз полюбоваться его неказистой физиономией? Обойдетесь без меня.
Зина, удивленная, долго смотрела на отца, а затем, едва сдерживая гнев и слезы, проговорила:
— Папа, ну сколько можно тебя уговаривать? Ты же меня измучил, совсем измучил. На людях появиться стыдно — все спрашивают: долго, говорят, отец тебя взаперти держать будет? Совестно даже. Ну почему ты нам мешаешь? Почему?
Степан Кириллович поглядел на готовую расплакаться дочь, подошел к ней, погладил по голове.
— Ну ладно, ладно. Чего расшумелась? Успокойся.
Зина порывисто высвободилась из-под его руки. Упрямство отца наполнило гневным протестом все ее существо. Ей казалось, что если она и сегодня, вот сейчас, опять уступит ему, не настоит на своем, то может случиться такое, что будет трудно, а может, и невозможно поправить.
— В воскресенье мы распишемся, папа, так и знай.
Степан Кириллович опять посмотрел на дочь. Глаза — полны слез, щеки пылают румянцем. Ему подумалось: «Тоже характерец. Упрется — не сдвинешь. Наша, корягинская порода».
…Много грустных, тяжелых мыслей вилось в голове у Корягина, пока он ехал до Шарьи. «Да, что ни говори, а жизнь зло пошутила над тобой, Степан Корягин. Зло, ехидно пошутила. Когда-то вон какими делами ворочал, в славе и почете был, на весь район, а сейчас тащишься черт-те куда. Дочь замуж выходит, а ты от свадьбы бежишь. А может, зря я не остался до воскресенья?» Однако Корягин тут же отбросил эту мысль. «Тоже мне свадьба. Какая уж это свадьба. Эх, как бы сыграл я ее годом-двумя раньше! На всю округу, на весь район звон бы шел. Корягин дочь выдает! — говорили бы везде. А сейчас? Соберутся Васькины приятели да дочерины подружки, попляшут свои кадрили да румбы-тумбы, песни поголосят, и все. Нет, пожалуй, даже хорошо, что не остался…»