— Ну вот. А оказывается, все это теперь побоку. Ошибка.
— Да, начать — не то что кончить. Как же теперь? Что будет?
Ответил Удачин:
— Выводы могут быть самые серьезные. Нам следует очень серьезно все обдумать. Когда лес рубят, то, как известно, щепки летят. Так вот, надо, чтобы актив Приозерья эти щепки не задели. Пусть товарищ Курганов сам рассчитывается за свои фантазии.
— Правильно, пусть свои бока подставляет, — поддакнул Ключарев.
— В такой ситуации очень важно, чтобы работники района показали свою остроту, принципиальность. Чтобы помогли соответствующим организациям тщательно разобраться во всем этом.
— А что это значит? — настороженно спросил Мякотин, глядя на Удачина.
— А ты что, не понимаешь? Уж тебя-то, я думаю, учить не надо.
— Ты объясни, Петрович, какая тебя муха укусила? Ты что, против приозерцев? — с хмельной веселостью спрашивали Мякотина то Ключарев, то Никодимов.
Вероника Григорьевна решила помочь мужу:
— Ну что вы, что вы. Сам тутошний, сам коренной. Он тоже от варягов-то настрадался.
Эта грубоватая прямолинейность Вероники Григорьевны вызвала шумный восторг всей компании, но Иван Петрович метнул такой свирепый взгляд на супругу, что та при всей своей неукротимости поежилась. Потом он произнес:
— Я вот одного не могу понять. За что вы так невзлюбили Курганова? Ну с Корягиным, допустим, ясно. Ему досталось по самую завязку. А вы-то что кукситесь?
— А вы, может, объясните нам, за что вы его так нежно полюбили? — съязвил Никодимов.
— Я тебе отвечу, Никодимов. Слушай. Любишь не любишь — это не тот разговор. Не серьезный, пьяный разговор. От Курганова мне попадало и попадает куда больше, чем любому из присутствующих. И вы это знаете. Так что любить мне его не за что. Но мы же коммунисты, а не обыватели, черт возьми. Или уж злоба у вас глаза застлала? Может, скажете, что не работал Курганов? Сачковал, жирок нагуливал, по охотам, рыбалкам да рюмкам ударял? Молчите? Даже вы этого не скажете.
— Курганов, поди, и не знает, какой у него верный друг председатель исполкома.
— Не болтай ерунды, Корягин. О серьезном говорим. Что, разве укрупнение колхозов во вред пошло? Нет же. Факт. А может, вы забыли, что у нас произошло с урожайностью пропашных? Может, нам повредило то, что удобрений получаем вдвое больше, что в МТС парк на целую треть обновился? Может, поставим в вину Курганову, что трудодень в колхозах стал другим? Не издевкой над людским трудом, а действительно трудоднем?
— Все это так, но при чем тут Курганов? — спросил Ключарев.
— Как это — при чем? Думаю, что кое-какое отношение он ко всему этому имеет.
— Имеет, имеет. И к кукурузе тоже имеет. То, что из пятисот гектаров земли больше половины прогуляло целый год, пот и труд людей на ветер брошены. Это тоже его заслуга.
— Виктор Викторович, да будь же ты хоть немного объективен. Чепуха же получается. Что плохо, то от Курганова, что хорошо — невесть откуда. Нельзя же так.
— Послушаешь Мякотина, так при жизни памятник Курганову ставить надо. А я бы его, — Корягин сжал свой тяжелый кулак, — в бараний рог согнул. Не прощу я ему своей обиды.
Его слова подхватил Ключарев:
— Самые опытные люди не у дел. Таких, как Степан Кириллович, — он показал рукой на Корягина, — у нас не один и не два. Десятки председателей заменил. И каких! Весь район на своих плечах держали.
Никодимов тоже вставил свое замечание:
— Встречаю недавно Кучерявого. Поздравь, говорит, я уже без портфеля. Освободили. Теперь заведующий районо товарищ Никольская — бывший директор школы.
— Я возражал, — сказал Удачин. — Дважды на бюро обсуждали. Настоял-таки Курганов на своем.
Мякотин с упреком посмотрел на Удачина.
— Но ведь Кучерявого нельзя было оставлять. Вы же знаете.
— Я, дорогой Иван Петрович, многое знаю. Куда больше, чем ты думаешь. И именно поэтому удивляюсь, слушая тебя. Очень удивляюсь. Ты-то, оказывается, знаешь не все.
Вероника Григорьевна поняла намек Удачина и тревожно посмотрела на мужа. Мякотин сидел, чуть прикрыв глаза. Его полное тяжелое лицо покраснело, пальцы правой руки медленно катали по скатерти маленький хлебный шарик. Вероника догадалась о буре, что поднималась в душе Ивана Петровича, и поспешила его успокоить:
— Ты не волнуйся так, не волнуйся. Помни, что у тебя сердце и давление. Успокойся, возьми себя в руки.
Мякотин встал, уперся руками в стол и, вперившись взглядом в Удачина, хрипловато произнес:
— Я понимаю, что вы имеете в виду, Виктор Викторович. Очень хорошо понимаю. Только хоть вместе мы работаем и давно, а меня вы не знаете. Я на чин и должность свою совесть не променяю. Нет. То, что Курганов собирался меня заменить, я знаю. И все-таки считаю его настоящим руководителем. И поскольку вы озабочены позицией актива в назревающих событиях, знайте — моя позиция будет только такой. Так я скажу везде, где спросят. — Проговорив это, Мякотин не торопясь вышел из-за стола и глухо бросил Веронике Григорьевне: