— Пошли домой, здесь делать нечего. А тебе особенно. Пусть тут думают свои думы кулики, на болоте сидючи.
Мякотина провожало мрачное злое молчание.
Глава 41
ГРОЗА НАД ВЕТЛУЖСКОМ
Косте понадобилось лишь полчаса на сборы, да Михаил Сергеевич зашел на десяток минут домой, и вот они уже на пути в Ветлужск. Солнце шло к закату и своими блеклыми желтоватыми лучами золотило глянцевитую ленту шоссе, пушистые снежные шапки на верхушках елей и сосен, выстроившихся вдоль дороги.
Михаил Сергеевич молчал, глубоко задумавшись.
В районе еще совсем недавно шла подготовка к сселению деревень.
Но теперь все замерло.
После поездки Заградина по району Курганов сам набросал и подписал телефонограмму председателям колхозов, секретарям партийных организаций и уполномоченным райкома о приостановке подготовки к сселению деревень. Сделал он это с тяжелым чувством.
Авторитет обкома, Заградина для Курганова был бесспорен, и в любом другом случае он не подумал бы возражать или настаивать на каких-то разъяснениях. Но сейчас он не мог поступить иначе. Слишком большое это было дело, очень болезнен удар, чрезвычайно разительны слова Заградина, чтобы воспринять их сразу, без попытки глубже понять и уяснить, что же произошло.
Вот почему сейчас Курганов, волнуясь и нервничая, торопился в обком. Заградин обещал принять его для более подробного разговора.
…Дежурный скрылся за массивными дубовыми дверями кабинета и, возвратясь, проговорил:
— Пожалуйста, проходите.
Михаил Сергеевич вошел в знакомый кабинет, поздоровался.
— Ну что стоишь? Садись, — мягко и как-то тихо проговорил Заградин.
Таким Курганов редко видел секретаря обкома. Бледное, усталое лицо, глубокие тени под глазами, сидит, сжав своими суховатыми пальцами кожаные упругие подлокотники кресла, весь в напряжении, словно готовится к какому-то горячему и трудному спору.
— Все переживаешь, что приходится приостановить сселение деревень? Так?
— Понимаете, Павел Васильевич, после вашего отъезда я только и думаю об этом. Вчера весь день думал да рядил с нашими старейшими колхозными практиками — Мякотиным, Бедой, Морозовым. Да и с многими другими советовался. Мнение у всех одно — перестройка сел для крупнейших артелей — мера, безусловно, необходимая.
— Для крупных, экономически крепких колхозов — да, мера, может быть, и нужная. У нас же во многих районах, и в вашем в том числе, решили одним махом все побивахом.
— Ну, положим, не совсем так.
— Так, так, чего уж там. Или почти так.
— Хочется скорее поднять деревню. Потому ведь и хватаешься за все, что, кажется, может помочь ей. Кукуруза, сорго, свекла, квадраты, горшочки и прочие премудрости. Кидаешься из крайности в крайность. — Помолчав и тяжко вздохнув, Курганов добавил: — Да и москвичи нас с панталыку сбили.
— Ну это ты зря, — суровато заметил Заградин. — Самим надо тоже думать, на то и головы на плечах. Москвичи-то в порядке, они за широкой спиной Хрущева, а нам, боюсь, придется черепки собирать. Вчера в Кремле был, на заседании Совета Министров. Горьковчане и костромичи отчитывались. По трехлетке. Досталось основательно.
— Отчет, да еще в Кремле, — не шутка, — согласился Курганов. — А что им досталось — не беда. Я готов на любую выволочку, лишь бы помогли…
Заградин мрачновато усмехнулся:
— Я говорю — нам попало. Выволочка, на которую ты согласен, уже была, а в перспективе предстоит и еще большая. Вот так. Ну, а насчет помощи… велено подождать. Понятно?
— Пока нет.
— Оказывается, мы и загибщики, и паникеры, и даже носители мелкобуржуазных тенденций. Вот так. В общем, сселение деревень, по мнению некоторых товарищей, — не что иное, как левацкий заскок, ненужная и вредная затея. Укрупнение колхозов мы, оказывается, провели не так, как надо. В спешке и искусственно, для того чтобы похвастать, показать себя. Наши ходатайства о списании задолженности с маломощных колхозов по госпоставкам и натуроплате МТС — это негосударственный подход к делу, поощрение иждивенческих настроений колхозников. Как видишь, грехов много. А я ведь перечислил далеко не все.