С трудом дослушав выступление Заградина, Маленков гневно и резко отчитал его. За паникерство, политическую слепоту, за непродуманный подход к руководству областью. Заградин молча слушал, а затем хотел дополнить, еще раз объяснить свои мысли. Однако его перебил Берия:
— Вы свои рассуждения оставьте при себе. Думайте о своем Ветлужске. А о стране у нас есть кому думать.
Заградин понимал, что от его поведения сейчас зависит очень многое, может быть, вся его дальнейшая судьба. Но отказаться от возможности объяснить руководителям правительства положение дел на селе, высказать то, в чем был глубоко убежден, — отказаться от всего этого он не мог. Заградин хорошо знал подлинную жизнь деревни, видел, что дальше в таком положении она оставаться не может. Никак не может. Вот почему, несмотря на хмурый вид Маленкова, подозрительные взгляды Берия, скептическую ухмылку Кагановича, он громко и убежденно проговорил:
— Деревне надо помочь, Георгий Максимильянович, обязательно помочь. Больна наша деревня.
Пухлое лицо Маленкова побагровело.
— Ничего вы не поняли, Заградин.
Он повернулся в кресле в сторону зала, поискал кого-то глазами.
— Андрей Федорович, — обратился он к Ширяеву, — поезжайте в Ветлужск. Надо, видимо, и товарищу Заградину, и активу области объяснить, что к чему, где юг, где север. А заодно и вообще посмотреть, что там и как там…
— Хорошо, Георгий Максимильянович, все будет сделано.
И, остановив проходившего мимо него Заградина, Ширяев проговорил приглушенно:
— Жди, милок, завтра или послезавтра. Прикатим.
…Много вопросов приходится обсуждать и решать бюро областного комитета партии. Труд, учеба, отдых, беды и горести сотен тысяч людей, требования и нужды сел, деревень, колхозов, предприятий, школ — все это, как и многое, многое другое, стекается сюда, как маленькие ручейки стекаются к большой реке. Вся многогранная жизнь области в той или иной мере обязательно проходит через строгие кабинеты секретарей обкома или через этот просторный зал с высокими окнами. Здесь, именно здесь находят свое разрешение сотни и тысячи трудных и простых, малых и больших дел.
…Сегодняшнее бюро Ветлужского обкома было особенно многолюдным.
Зал заседаний с панелями, отделанными дубом и орехом, был полон. Кроме членов бюро и руководящих работников области, здесь были первые секретари райкомов и горкомов партии, председатели райисполкомов и городских Советов. Люди сидели за двумя длинными столами, извилистыми змейками тянувшимися через зал, заняли все стулья, расставленные вокруг стен. Большие ромбовидные часы с золоченым циферблатом, висевшие в простенке между окнами, показывали двенадцать. Слышался сдержанный шум, говор, шепот собеседников.
Курганов устроился у правой стены около окна. Чуть раздвинув штору, он выглянул на улицу. Там по широкой площади ветер гонял поземку, торопливо проходили озабоченные люди, пробегали машины. Вдалеке на фоне белесого зимнего неба вырисовывались контуры новых жилых корпусов.
Рядом с Кургановым сидело несколько секретарей райкомов. Они перебрасывались между собой короткими замечаниями.
— Что случилось-то? Почему Ширяев?
— Слух есть — нового хозяина дадут.
— Говори тоже. Тогда пленум собрали бы.
— Ну, это момент формальный. Здесь почти все члены обкома.
— Так-то оно так, но почему не пленум, а бюро?
В зал вошли Ширяев с Заградиным. Ширяев сел, а Павел Васильевич наклонился к микрофону.
— Начнем работу бюро, товарищи. Слово предоставляю Андрею Федоровичу Ширяеву.
Ширяев с полминуты сидел, не поднимаясь с места, исподлобья смотрел в зал. Он встретился с десятками внимательных, настороженных глаз, уловил, как быстро стих шумок на задних стульях. Это ему понравилось, и он медлительной, несколько расслабленной походкой подошел к небольшой трибуне у правой стороны стола. Здесь тоже постоял некоторое время молча, пожевал губами, надел и снова снял очки в тонкой металлической оправе. Воротник темно-синей гимнастерки был ему, видимо, тесноват, и он его расстегнул. И только после этого заговорил. Голос у Андрея Федоровича был не густ, хрипловатые нотки перемежались с немощным тенорком, но этого никто не замечал. Его присутствие на бюро предопределяло что-то значительное. Актив знал, что Ширяев и работники его ранга на места ездили редко. И уж если приезжали, то обязательно с большими последствиями. Вот почему каждое произнесенное Ширяевым слово участники заседания слушали с тревожным вниманием.