Сталин стремительно вскинул брови.
— Ну, пугаться, положим, не следует. Паника — это удел слабых. Да, да. Именно слабых.
Сказав это, он скосил глаза на стопку газет, лежащую справа. Одна из них, что лежала сверху, была развернута в пол-листа. Пристально и долго, будто завороженный, смотрел Сталин на газетные страницы. Там пестрели знакомые, привычные слова. Через всю первую полосу жирным шрифтом, как всегда, как обычно, шли шапки и заголовки рапортов. Товарищу Сталину… Товарищу Сталину. Под рапортом — рапорт, под рапортом — рапорт…
С газетной стопы Сталин перевел взгляд на Заградина. Глаза его сузились. Когда-то черные, теперь буроватые, припудренные сединой брови сомкнулись над переносицей, образовав как бы крылья птицы, распластанные в полете. Ему припомнилось сказанное Берия: «Не наши у него мысли, маловер этот Заградин, паникер».
«Кажется, действительно так. Видимо, из тех, что любят раздувать, смаковать недостатки. Зачем так рвался на беседу? И в чем меня хочет убедить? Завалил дело в Ветлужске, орешек оказался не по зубам, так теперь выискивает тропки-дорожки, чтобы остаться чистеньким? Дескать, не я виноват, а все, не только у нас плохо — везде плохо… Да, вероятно, именно так думает товарищ Заградин. Но ведь это расчет на простаков. Да. Опрометчиво думает товарищ Заградин. Очень опрометчиво».
Сталин еще раз поднял и опустил глаза, открыл красную сафьяновую папку, нашел нужную бумагу. На глянцевитых листах пестрели цифры, некоторые из них были аккуратно подчеркнуты зелеными чернилами. Справку эту прислал ему Маленков по совету Берия. Приехав из Волынского, от Сталина, Берия позвонил Маленкову:
— Старик не пожелал меня слушать и велел Поскребышеву вызвать в Москву этого Заградина из Ветлужска. Ты подошли-ка ему нужные цифры. А то рассвирепеет…
Маленков удивился:
— Подумаешь, величина — Заградин.
Берия помолчал какое-то мгновение, в глазах мелькнула снисходительная усмешка.
— Я тебе говорю, подошли, значит, подошли. Не в Заградине дело. Могут и другие такие же песни петь.
И вот глянцевитая, лощеная бумага с ровными колонками цифр лежала в сафьяновой папке перед Сталиным. Он смотрел то на цифры, подчеркнутые зелеными чернилами, то на Заградина.
— Вот вы о стране печетесь, Заградин. А в своем Ветлужске порядка никак не наведете.
— Хвастаться нам пока нечем. Это верно, Иосиф Виссарионович.
— Да уж где там хвастаться. Шатает вас из стороны в сторону. Объединение, укрупнение, сселение… А главное, главное — общественное хозяйство — забываете. Да, да. Забываете.
— Иосиф Виссарионович, но ведь вы неоднократно указывали, что крупное хозяйство — производительнее, рациональнее, перспективнее. Именно поэтому мы и ухватились за эти меры.
— Ухватиться-то вы ухватились, да не за тот конец. Эти меры, особенно для центральных областей, пока преждевременны. Это вы вприпрыжку за Хрущевым побежали. Ведь укрупнение колхозов вы вслед за москвичами начали. А слияние деревень — это, конечно же, следствие его статьи в «Правде». Разве не так? Товарищ Хрущев часто сначала делает, а потом думает. — Затем с мимолетной усмешкой Сталин пошутил: — Вот гопак он отплясывает лихо. Этого не отнимешь.
— Мы планировали провести сселение прежде всего в крепких артелях.
— А вы сделайте, чтобы все артели были крепкими. Вот тогда мы ваши потуги поддержим.
Сталин замолчал. Молчал и Заградин. Он подумал еще раз о том, что кто-то подготовил Сталина к встрече с ним и, видимо, не пожалел красок, чтобы обрисовать и самого Заградина, и его выступление на Совете Министров, и все ветлужские дела.
Павлу Васильевичу вдруг сделалось тоскливо до отчаяния, он почувствовал мучительную, парализующую усталость и какую-то гнетущую, давящую тяжесть. Он посмотрел на Сталина и тревожно спросил:
— Значит, мы ошиблись, товарищ Сталин?
— Значит, ошиблись, товарищ Заградин.
Сталин уловил унылые, мрачные нотки в голосе Заградина и отнес это к тому, что Заградин с ним не согласен.
Он нахмурился, долго молчал и мрачно, вопросительно проговорил:
— Как же можно руководить людьми, целой областью, с таким смятенным умом, с такими мыслями? И какой же вы большевик, если ударяетесь в панику от частностей, от двух-трех увиденных фактов? Уметь анализировать явления, делать правильные выводы из фактов — это то, что отличает руководителя от руководимых, от массы. Пора бы это уяснить.
Сталин знал, что стоит ему сказать всего лишь одно-два слова — и не будет здесь этого Заградина. Да и вообще нигде его больше не будет. Но проникновенная, взволнованная озабоченность Павла Васильевича сельскими делами, его искренность, неодолимая убежденность в своих суждениях и мыслях не могли не быть замеченными. Сталин долго смотрел на него, а потом, отвечая каким-то своим мыслям, проговорил как бы сам себе: