— Ладно, посмотрим…
Он приглушенно, хрипловатым голосом, в упор глядя на Заградина, спросил:
— Что у вас еще ко мне?
— Иосиф Виссарионович, очень прошу правильно понять меня. Очень прошу. Я глубоко убежден, что если вы не вмешаетесь, если не принять решительных мер, то в деревне может создаться еще более сложная, ну просто отчаянная обстановка.
Сталин оборвал Заградина грубо и категорично. Из-за облика сдержанного, а моментами чуть ли не добродушного человека предстал другой Сталин — властный, беспощадный, крутой.
— Цицерон как-то сказал: каждый человек может заблуждаться, но упорствовать в заблуждении может только глупец. Очень верно сказано. Не находите, Заградин? А?
Павел Васильевич встал и стал утираться большим белым платком. Сталин молча прошелся по кабинету, раскурил потухшую трубку и, подойдя к Заградину, пристально посмотрел на него и вдруг спросил:
— А почему у вас глаза бегают, Заградин? А? Почему?
Павел Васильевич зажмурился на секунду, пожал плечами и, решив расценить эти слова как шутку, стараясь улыбнуться, ответил:
— В народе, товарищ Сталин, говорят так: «По дыму над баней пара не угадаешь…»
Сталин, хмуря брови, задумался, видимо прикидывая, как отнестись к этим словам. И, не приняв шутки, все так же хмуро заметил:
— А психология мужичка, оказывается, штука цепкая. Очень цепкая. Да, да. Вот смотрите — и вас в плену держит. Именно так. Ну ладно, Заградин, спасибо за беседу. Пора и вам и нам отдохнуть.
Заградин встал и вопросительно поглядел на Сталина, ожидая, что он скажет еще. Сталин метнул на него усталый, настороженный взгляд и отрывисто бросил:
— До свиданья.
Когда Заградин вышел из кабинета, Сталин подошел к окну, медленно поднял штору… Сумрачная февральская ночь подходила к концу. Густая мгла редела, сквозь серое нагромождение лохматых туч медленно, но неудержимо пробивался утренний рассвет. Вспомнив расстроенное лицо Заградина, когда он уходил, Сталин проворчал:
— Недоволен разговором. — И, продолжая эту мысль, подумал: «Те — так, этот — этак… Молотов, Маленков толкуют одно, Берия другое. Хрущев третье. Этот аграрник от земли — тоже со своими мыслями… И один ли он, только ли он так думает?» Разговор с Заградиным вызвал у Сталина глухое тревожное беспокойство и досаду: «Кому верить? И можно ли верить?»
Под тяжестью этой мысли Сталин устало опустил плечи. И если бы кто-нибудь увидел его в эту минуту, то без труда заметил бы, как он стар, как тяжела ему стала ответственность за судьбы миллионов людей, партии и страны.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не доезжая до Минской автомагистрали, Заградин попросил остановить машину, вышел на бровку шоссе. Утро окончательно прогнало ночь и освободило от мглистого покрова белые февральские снега, наполнило деятельным, гулким шумом проснувшийся город. Москва отсюда была видна как на ладони. Стройная вереница светло-серых и желтых домов обрамляла ее загородную окраину, поток автомобилей стремительно катился по просторному Кутузовскому проспекту, и казалось, что вдоль улицы развешены гирлянды красных и фиолетовых светлячков. Дымка тумана делала город каким-то удивительно уютным.
Заградин с затаенным дыханием любовался привольно и широко раскинувшимся городским прибоем, вглядывался в каждый изгиб далеких, но таких знакомых улиц, в каждую грань новых зданий. Любил он этот город каждой клеткой своего существа, всегда гордился тем, что может более или менее часто бывать здесь, и бывать не просто любознательным приезжим, а человеком, имеющим отношение к делам, что решаются в столице, в постоянно пульсирующем сердце страны. Он никогда не мог смотреть на панораму Москвы без трепетного волнения. Павел Васильевич отвлекся было от невеселых размышлений, которые теснились в голове после беседы в Волынском. Однако стоило вернуться к машине, и эти мысли возникли вновь с цепкой, неотвязной силой.
Перед выездом на магистраль шофер спросил Заградина:
— Куда? В гостиницу?
— Да. Куда же еще?
— Ну мало ли куда? Может, у вас есть другие планы?
— План один — поскорее на вокзал и домой, — ответил Заградин.
…Возвратившись в Ветлужск, Павел Васильевич сразу же, без роздыха включился в беспокойный круговорот дел. В заботах и хлопотах он хотел забыться от своих дум, что неотступно сверлили мозг. О поездке он рассказал только секретарям обкома, и рассказал коротко, деловито, сжато. А чтобы предупредить расспросы, объяснил: «Потом как-нибудь, позднее доложу подробнее…»