Павел Васильевич не мог кривить душой перед своими товарищами по работе, а высказывать истинные впечатления от поездки не хотел, не хватило бы на это ни слов, ни решимости. И только самые близкие к нему люди заметили, что вернулся он в Ветлужск каким-то другим. Все было прежнее у первого секретаря обкома — деловитость, неторопливая, без суеты и спешки, распорядительность, глубокое и какое-то удивительно ясное знание дела. Все, что было присуще Заградину, осталось при нем и сейчас. Но проявлялись эти свойства иначе, не совсем четко и рельефно, как-то замедленно и расплывчато. Потух в глазах Павла Васильевича тот живой, трепещущий огонек, который освещал его мысли, согревал слова, облекал в зовущую, притягательную силу его дела и поступки, вел за ним людей, поддерживая в них несокрушимую веру в Заградиных…
Павел Васильевич много думал о беседе со Сталиным, и думал по-всякому. Но итог этим мыслям обычно подводил один: «Не сумел я, видимо, четко и ясно рассказать, убедить, передать ему ту тревогу, которой охвачены люди деревни…» Иногда думалось и иначе. Но тогда становилось так мучительно тяжело на душе, такой свинцовый груз давил на ум и сердце, что казалось, меркло солнце — и Павел Васильевич старался поскорее вновь вернуться к спасительным мыслям о собственных промахах, предопределивших неутешительные результаты встречи в Волынском.
Заградин не первый год работал на больших постах и знал, как обычно развиваются события после неудачных визитов к Хозяину. И потому готовил себя к любому возможному варианту, в том числе и к самому худшему. Он ждал грозы. Скорой, всесокрушающей и беспощадной. И если она не разразилась над Ветлужском, то по причинам, отнюдь не зависящим ни от обитателя дачи в Волынском лесу, ни от кого-либо другого.
Глава 43
ПЯТОЕ МАРТА
Утро еще не наступило, только хмурое мартовское небо на востоке стало чуть-чуть серее. Курганов посмотрел на часы. Время подходило к шести. Он включил радиоприемник. Раздалось гудение нагревающихся ламп, потрескивание, а затем — позывные сигналы. Тревожный настораживающий перезвон стеклянных колокольчиков наполнил предутреннюю тишину щемящей тревогой. Михаил Сергеевич быстро встал с кровати, торопливо оделся. До предела обостренным чутьем он понимал, почти знал, что это значило, но старался отогнать эту мысль. В эти минуты так же, как он, в эфир вслушивались многие миллионы людей. И вот раздались полные тревожной значимости слова сообщения: «Сегодня, 5 марта, в 3 часа 15 минут умер Иосиф Виссарионович Сталин…»
В смятенном молчании стоял Курганов у приемника, растерянно оглядываясь по сторонам, не зная, что делать, что предпринять, куда себя деть…
Сообщение закончилось, раздались тягостные, рвущие душу звуки траурного марша. Диктор повторял сообщение вновь и вновь. И опять звучали траурные мелодии. Курганов все стоял, оцепенелый, потрясенный, упершись левой рукой в край стола.
Елена Павловна тихо вошла в комнату и, ничего не спрашивая, прижалась к плечу мужа. Оба эти взрослых, далеко не слабых человека, прожившие не простую и не легкую жизнь, почувствовали себя вдруг осиротевшими, выбитыми из своей привычной жизненной колеи. У обоих билась одна и та же тревожная мысль: «Как же теперь?»
Путь до райкома показался Курганову удивительно длинным, дорога — неровной, ночь — мрачной и холодной. Какой-то невидимый, тяжелый груз гнул его плечи, наливал свинцом тело.
В райкоме уже неистово трещали телефоны, и дежурный сновал от одного аппарата к другому. Михаил Сергеевич тяжелой походкой прошел к себе в кабинет. Вскоре пришли Мякотин, Удачин, Гаранин и другие работники райкома.
— Что теперь будет? — ни к кому не обращаясь и всхлипывая, проговорил Мякотин.
Беспрерывно звонили председатели колхозов, сельских Советов, секретари партийных организаций, работники школ, клубов — все хотели говорить с райкомом. Некоторые спрашивали: «Неужели правда?» Другие: «Что делать? Проводить ли митинги и собрания, посылать ли делегации в Москву?..»
Позвонил Беда.
Курганов взял трубку:
— Слушаю вас, Макар Фомич.
— Значит, правда?
— Правда, Макар Фомич.
— Да. Без батьки остались. — И, помолчав, добавил: — Михаил Сергеевич, мы решили так: соберем сейчас всех колхозников, помолчим в память о покойнике — и за работу. Думка такая есть — отсортировать сегодня всю пшеницу. Как вы смотрите?