— Поедемте. На вершину-то карабкаться долгонько, поздновато уже, но и с малых холмов приозерские края видны как на ладони.
В машине Курганов, нагнувшись к Заградину, проговорил:
— За Озерова вам большущее спасибо. Совестно было в глаза парню смотреть.
Заградин вздохнул:
— Если бы только одному Озерову… Озеров, к сожалению, не один. Далеко не один.
Скоро приехали на Бел-камень.
Солнце еще не село, его бледно-золотистые лучи янтарем обливали верхушки берез, сосен, радужными бликами играли на гладком льду речных залысин, мириадами искр горели на сероватом снежном покрове. Но вот оно, дав людям возможность посмотреть на долину в красочном золотом оформлении, медленно и величественно скрылось за дальней волнистой линией лесов. И скоро в туманной мглистой дымке то тут, то там стали серебристыми пунктирами загораться огни. Их было много, они приветливо мигали, манили к себе.
— Когда много огней, — красиво, жизнь чувствуется, — сказал Заградин.
Михаил Сергеевич легонько повернул его к левому краю вершины и проговорил:
— Вы правобережье смотрели. А теперь взгляните сюда. Земли те же, а традиции другие, не земледельческие. Кустари, отходники, землю никогда не любили.
Заградин посмотрел по направлению руки Курганова и с трудом рассмотрел в туманном сумеречном мареве наступающей ночи еле заметные желтые огоньки. Они сгруппировались в несколько маленьких очажков, мерцали беспомощно и тускло, будто тонкие копеечные свечи.
— Без электричества? — спросил Заградин.
— Да, — вздохнув ответил Курганов.
И всем, кто стоял рядом, подумалось о том, как много еще нужно приложить сил и труда, чтобы приозерская земля давала полную радость людям.
Мчалась по Московскому шоссе навстречу влажному мартовскому ветру большая черная машина. Заградин спешил. Утром он должен быть на опытном поле, днем предстояло областное совещание строителей, на вечерние часы в обком были приглашены директора нескольких институтов.
Торопился к себе на «газике» Морозов… У него тоже было немало больших и неотложных дел. Хотелось поскорее узнать, как завершилась поездка в областной проектный институт, закончился ли ремонт парников, вернулся ли из рыбхоза Иван Отченаш и привез ли обещанных колхозу мальков…
Ехали в свою Березовку Макар Фомич Беда, Нина Родникова и Николай Озеров. Макар Фомич, привалясь на облучок, дремал, а Нина Родникова и Озеров о чем-то негромко разговаривали. Лошадь притомилась, едва трусила, но они не понукали ее. Сегодня им не хотелось спешить.
Удачин шел домой, одиноко, выбирая пустынные улицы. «Как теперь быть?» Он ругал себя за опрометчивость, за то что не угадал позицию Заградина и зря вылез с выступлением на пленуме. Главную причину своего падения он видел только в этом.
А Михаил Сергеевич Курганов вернулся в свой кабинет, подошел к окну и задумался. После тяжелого дня он устал и сейчас, когда его никто не видел, позволил себе несколько минут постоять так у окна, глядя на вечерний город и ни о чем, совсем ни о чем не думая и только целиком отдаваясь той радости, что испытал сегодня на пленуме, когда убедился, что не ошибался он, что его товарищи — приозерские коммунисты думают так же, тревоги, заботы и помыслы у них такие же, как и у него, Курганова.
Он позвонил домой, Елена Павловна, вслушиваясь в его усталый голос, спросила о самочувствии, настроении. Ей очень хотелось знать о пленуме, но она молчала. Михаил Сергеевич поспешил успокоить жену:
— Пленум прошел неплохо… Как надо прошел. Все в порядке. Как там малый?
— А что ему, спит как сурок, — ответила Елена Павловна.
— Ну и пусть себе спит. Ты тоже ложись. Я приду как всегда, расскажу подробнее.
…Ушли, наконец, последние посетители из райкома, опустели комнаты и коридоры, а Михаил Сергеевич все сидел за своим большим столом и работал.
Иногда он отрывался от бумаг, задумчиво глядел перед собой. Потом снова склонялся, снова скрипело его перо по блокноту, и дежурный снова приносил полуостывший чай.
Темная мглистая ночь опустилась на затихшие улицы городка, окутала плотным туманом поля и перелески, мириадами мерцающих звезд усыпала небо… Погасло последнее светящееся окно на окраинной улице у припоздавшего с уроками ученика, подмигнув друг другу напоследок, погасли скрипучие уличные фонари. И только двухэтажный дом на Октябрьской площади своими ярко освещенными окнами, словно маяк, нарушал густую темноту ночи. Зеленоватые лучи света изумрудными квадратами ложились на припорошенные мелкой снежной крупой тротуары, на все еще заснеженный сквер площади и терялись где-то вдали среди широкой асфальтовой глади шоссе.