— И все равно спасибо вам.
— За что же?
— За то, что вы есть. И что вы такая.
Настя пожала плечами:
— Ну что ж. Спасибо и вам. Я желаю вам счастья.
— А можно, я вам напишу?
Настя, высвободив руки, удивленно посмотрела на него:
— О чем? И зачем?
Эти слова отрезвили порыв моряка, и мысль, ясная, четкая, разящая, как сталь, — что Настя потеряна для него, потеряна навсегда, с новой силой ударила по сердцу.
— Да, понимаю, понимаю, — глухо проговорил он. — Вот ведь как бывает. И нашел, и потерял.
Вздохнула и Настя.
— Да, значит, не судьба.
Они молча дошли до распахнутых ворот фермы. Настя подала ему руку, он бережно, легонько пожал ее, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и пошел к калитке.
Настя долго смотрела ему вслед и пожалела, что была очень уж холодна и неприветлива с этим человеком, пришло ощущение непонятной, тревожащей потери. «Остановить его надо, сказать что-то», — подумалось ей. И она негромко, надеясь, что он не услышит, а втайне боясь этого, крикнула:
— Моряк, а моряк…
Иван повернулся на ее голос:
— А вот я, может, и напишу.
Отченаш растерянно проговорил:
— Так адрес же, адрес…
— А я запомнила. Приозерск под Ветлужском, колхоз «Луч». Так ведь?
— Да, да. Все правильно.
Настя ничего не сказала больше, чуть подняла руку в прощальном приветствии и ушла в помещение фермы.
Отченаш долго еще стоял около своей «Явы» и все глядел и глядел на широкие створки ворот, за которыми скрылась Настя. Но никто больше там не появился. Медленно, заученным движением он завел мотор, и машина тронулась в обратный путь. Иван до боли переживал эти только что пролетевшие полчаса. Неотступно видел лицо Насти, слышал ее голос, видел ее улыбку. Лишь самая маленькая часть сознания сосредоточивалась на выборе дороги, управлении «Явой». Лицо то озарялось робкой, мимолетной улыбкой, то омрачалось тягостными, беспросветными мыслями.
Вернувшись в Крутоярово, он был хмур, неразговорчив, дни и ночи пропадал на птичниках и в плавнях. Морозов на следующий день после возвращения Ивана, зайдя на ферму, спросил с усмешкой:
— Ну, нашел свою Василису Прекрасную?
— Нашел.
— Ну, и где же она? Почему не привез?
— Подождать придется, Василий Васильевич.
— Вот что, Ванюша, выбрось-ка ты эту мысль из своей светлой головушки. Давай мы тебе здесь сосватаем невесту. Лучшая дивчина пойдет за такого молодца.
Отченаш хмуро остановил его:
— Не надо об этом, Василий Васильевич.
Морозов пристально посмотрел на парня и осекся. Он понял, что поездка не успокоила Ивана, а наоборот внесла в душу еще большее смятение. И еще понял умудренный жизнью Василий Васильевич, что вся эта история для Ивана Отченаша не блажь, не каприз, не упрямство, а глубокая, постоянно саднящая рана.
— Ну, извини, братец, извини. Я ничего не хотел сказать такого, обидного. — И тут же подумал: «А говорят, что обмельчало наше время насчет большой любви. Бывает, оказывается, и такая…»
Иван Отченаш был все в том же смятенном состоянии, с которым уехал из Рязанщины. То он, вспоминая разговор с Настей, обреченно думал, что с ней теперь все покончено и надеяться не на что. Потом оживала и теплилась надежда. Ее питали последние слова Насти, сказанные ею, когда Иван уже шел к мотоциклу.
— А вот я, может, и напишу…
Как только «Ява», тихо проурчав, отъехала от фермы, Настя Уфимцева вновь вышла из ворот и долго смотрела вслед моряку. Два или три раза мотоцикл промелькнул в прогалинах между домами и наконец скрылся за околицей.
Девчонки с фермы, обступив Настю плотной стайкой и подсмеиваясь, допрашивали:
— Настя, что это за таинственный незнакомец? Может, объяснишь?
— Что, приглянулся?
— А что, парень хоть куда, хотя и не первой молодости. Жалко только, что быстро улетучился.
— Серьезно, Настя. Откуда он? Из газеты какой-нибудь? Опять, значит, в печати красоваться будем?
— Вы знаете, девочки… Я что-то и сама не очень поняла.
— Оно и видно. Ты все еще где-то в облаках витаешь.
Самая молоденькая из доярок белобрысая Зойка вдруг ехидно заметила:
— Никого не фотографировал, ни тебя, ни нас. С рядовыми труженицами не побеседовал. И очень удрученный уехал. Ох, Настя, что-то тут не так. Тебе надо было меня покликать.
Настя напустилась на нее:
— Зойка, ты что-то очень бедовая стала! От горшка два вершка, а туда же. Не рановато ли?
— Почему это рановато? Акселерация, знаете ли. Эх, зря, зря я не вышла чуть раньше. Еще неизвестно, уехал ли бы морячок-то?