— Вообще я считаю, недооценивается у нас это дело, — в раздумье проговорил Отченаш. — Мне в академии объяснили, что водоемы, расположенные на территории колхозов и совхозов страны, занимают площадь более двух миллионов гектаров. Они, ученые-то, подсчитали, что если с умом использовать эти водоемы, то можно получать столько же рыбы, сколько вылавливается в Черном, Азовском, Каспийском и Аральском морях, вместе взятых.
Курганов не спеша проговорил:
— Ну что же, Иван Андреевич, дело ты затеваешь, как мне кажется, интересное. Давай-ка мы с тобой встретимся в Приозерске. Потом в нашем обкоме потолкуем…
Озеров с хитроватой улыбкой шутливо толкнул Отченаша в бок:
— Ты бы, Иван, с Михаилом-то Сергеевичем посоветовался и о том, как тебе свой личный узел развязать. Он ничуть не проще проблемы с плавнями.
Отченаш помрачнел.
— Николай Семенович, зачем ты об этом? Сам разберусь.
— Что-то долго разбираешься. Сколько времени как чумной ходишь, все гадаешь: быть или не быть? И это морская душа? Нет, что-то ты тут, Иван, слабину даешь.
Курганов заинтересовался:
— Если желание есть, расскажите. Сподобимся женской половине рода человеческого, пошушукаемся на личные темы.
И Иван рассказал. Как на журнал когда-то наткнулся, как в этих краях обосновался, как искал Настю. О своей недавней поездке к ней. Рассказывал, иронизируя над собой, но сквозь узор шутливого, облегченного разговора то и дело прорывались грустные, тоскливые ноты.
Курганов слушал исповедь взрослого, красивого человека и видел, с каким волнующем обожанием он говорит о никому не известной Насте Уфимцевой, думал о том, как часто несправедливо поступает судьба, не сводя под один кров таких людей.
Помолчав, он в раздумье проговорил:
— Случай, Иван Андреевич, трудный. Муж там, семья.
— Не любит она его, понимаете, не любит.
— Это она сама сказала?
— Нет. Но я чувствую.
— Вышла же за него.
— Бывает и такое.
— Бывает. В жизни все бывает. Только надо помнить, что на чужой беде счастья не построишь… Конечно, если у вас у обоих такое огромное чувство, что друг без друга вы просто не можете, тогда…
— Что тогда? — с плохо скрытым волнением перебил его Отченаш.
— Тогда, моряк, тебе надо вновь ехать в это самое Рязанское Приозерное и привозить Настю Уфимцеву в Крутоярово.
— Я ему то же самое втолковывал. И не раз, — заметил Озеров, — только, по-моему, Иван морскую закалку растерял.
Отченаш обжег его обиженным взглядом.
— Ты, Николай Семеныч, меня не заводи, я и так будто под током хожу.
Все замолчали. Отченаш встал и отошел к берегу залива, долго стоял там, подставив лицо ветру, освежающей влаге, тянущей с водной глади.
Курганов заметил Озерову с упреком:
— Ты зря, Николай Семенович, торопишь его. На ошибку можешь толкнуть парня.
— Да никакой ошибки тут, на мой взгляд, не будет. Письмо она ему на днях прислала. Ездил-то не очень давно — и на тебе, уже послание. Мать похоронила, горе. Огромное. Понятно. Но если Иван для нее просто знакомый, то с чего она вдруг перед ним душу-то будет раскрывать? А она ведь именно это и делает. Нет, или я ничего не понимаю, или у них действительно что-то глубокое, необычное. Бывает же любовь с первого взгляда.
Курганов вздохнул.
— Может быть и так. Но ты с ним все же поаккуратнее. Парень-то уж очень славный.
— Ладно, учтем. — И с надеждой спросил: — Как, Михаил Сергеевич, останемся на вторую зорьку или по домам?
— Ну что ты. В кои-то веки выбрались. Вечернюю зарю, может, и пропустим, пусть утки поуспокоятся, а на утреннюю махнем во что бы то ни стало.
— Хорошо. Тогда идите отдыхайте, а я рыбки пойду половлю. Макару Фомичу обещал лещиков и плотвичек привезти. Очень хочется старику свежей рыбки. Даже как-то сам к реке ходил. Только силенок не хватило наметкой орудовать.
— Это ты очень хорошо решил. Порадуй старика.
— Плох он становится, — озабоченно проговорил Озеров, вставая. — Боюсь, долго не протянет.
— Ну-ну, не надо так, — нахмурился Курганов. — Старики народ жилистый.
Курганов пошел в дом. Здесь стоял богатырский храп отдыхающих охотников. Младший Курганов устроился сразу на обеих стоявших рядом раскладушках — своей и отцовской. Осторожно подвинув сына, Михаил Сергеевич улегся на скрипучие пружины.
Часа через два, когда солнце склонилось над гребнями лесных урочищ Крутояровских плавней, Курганов вышел во двор. Вслед за ним вышел и Озеров.