— Если огонь дойдет до баков с соляркой, мы взлетим на воздух, — проговорил водитель. — Вы бы выбирались отсюда, товарищ Мякотин.
— Почему это я должен выбираться? Да и как? Мы с тобой как в клетке. Но давай без паники. Попробуй еще раз задний ход. Затем вновь вперед. И смелее, решительнее. Машина-то мощная.
Водитель бросал машину и вперед и назад, мотор ревел на предельных оборотах, но преграда была непреодолимой.
— Выключай мотор. Уходить надо, — решительно приказал Мякотин.
Бульдозерист открыл левую дверь, и в ту же секунду в кабину хлынула волна раскаленного, как в топке, воздуха и багрового от искр дыма. Парень успел захлопнуть дверь, но заряд огненного смрада, видимо, обжег легкие. Он закашлялся, лицо побледнело, покрылось крупными каплями пота. Парень стал задыхаться.
Приподнявшись, Иван Петрович посмотрел в лобовое и боковое стекла — огонь обложил машину со всех сторон и по упавшей на капот сосне змеей подбирался к кабине.
«А ведь сгорим сейчас к чертовой матери», — подумал Мякотин.
Эта мысль о возможном, а скорее всего, неизбежном конце, о такой нелепой, случайной смерти заставила Мякотина лихорадочно искать выход. Правая дверь, около которой он сидел, была намертво зажата распластанными сучьями лежащей на капоте сосны и не открывалась. С трудом перегнувшись через рычаги, Мякотин стал осторожно открывать дверь со стороны водителя. Нового огненного удара не последовало. Иван Петрович уже смелее открыл дверь и стал толкать, тормошить бульдозериста. Еще был шанс выбраться. Парень, однако, был почти без сознания. Петрович стал перебираться через него. Дышать было нечем, движениям мешала теснота. Кое-как Мякотину все же удалось перелезть через водителя и втиснуться в полуоткрытую дверь. Он нащупал ногой подножку подъемной лесенки. Уцепившись левой рукой за кронштейн бортового фонаря, правой стал вытаскивать парня. И вытащил. Но удержать не смог, и оба они сорвались с подножки в дымную горящую хлябь. Она, словно в раздумье, держала их некоторое время на зыбком податливом дерне, потом разверзлась, и последнее, что увидел Мякотин, — это задымленное небо и верхушки сосен с бурой пожухлой хвоей.
В бригаде, что двигалась вслед за бульдозеристом, заметили неладное и бросились к машине. Бульдозер был пуст, а в дымящемся провале люди увидели Мякотина и машиниста. Из провала полыхало жаром. Но несколько человек без раздумий бросились в курящуюся яму и вытащили обоих. Филимонов еще подавал признаки жизни, Иван же Петрович был мертв. Старое, уставшее сердце отказало.
…На вертолетной площадке собрались спешно прилетевшие Курганов и Гаранин, Макеев, Рощин, еще несколько человек.
Курганов смотрел в безжизненное, обожженное лицо друга и не мог сдержать слез, да и не пытался этого сделать. Он несколько раз повторял одну и ту же фразу:
— Петрович, Петрович! Что же ты наделал, дорогой, что же ты наделал…
Смерть Мякотина отозвалась в его сердце острой неуходящей болью, ощущением какой-то холодной, глухой пустоты, и Михаил Сергеевич знал, что это ощущение и эта боль останутся с ним надолго, если не навсегда.
Вертолет взвихрил опавшую листву и хвою, пригнул к земле лесной молодняк и, натужно поднявшись вверх, взял курс на Приозерск.
Если бы Иван Петрович мог сейчас увидеть дело рук своих, он порадовался бы. Широкие просеки, зияющие темной глубиной траншеи и высокий вал из черно-бурой земли обозначились уже явственно и зримо, и было видно, что вот-вот они сомкнутся по всей окружности Бакшеевских и Сестрорецких торфополей в единое кольцо, чтобы стать непреодолимой преградой разгулявшейся стихии.
…Через три дня пожары в Ракитинских лесах были локализованы и потушены. Только смрадная, сероватая дымка еще держалась над полями и перелесками, но скоро северо-западные ветры, пришедшие с Прибалтики, разогнали и ее. И они же принесли в Подмосковье затяжное ненастье.