— Что же это я вас только разговором угощаю? Может, чаю выпьете?
— Спасибо, Прасковья Тихоновна, мы обедать направляемся.
— Я и обед сгоношу.
— В столовой ждать будут, заказывал я. Так что спасибо.
— А ты, сынок, из самой Москвы? Значит, все знаешь. Объясни ты мне, старухе, за что это американцы своего главного жизни лишили? Ну, ладно, это их докука, хотя и жалко, вроде хороший человек-то был. А чего во Вьетнаме они бесчинствуют? И на нас злобствуют, напраслину всякую несут. Забыли, видимо, кто Гитлера-то уничтожил. Как все понять? Рассказал бы, сынок.
Звонов переглянулся с Озеровым и постарался коротко обрисовать старухе международное положение. И так как ссылался на недавние личные встречи со многими людьми на Западе, получилось у него интересно и просто. Озеров тоже с интересом слушал эту незапланированную беседу.
Уже прощаясь, Звонов, кивнув на передний угол избы, где висел портрет Сталина, спросил:
— Что же это вы, мамаша, от жизни отстаете?
Старуха непонимающе подняла голову.
— О чем это вы?
— Да вот, смотрю, портрет Сталина у вас…
— Чту, как по-христиански положено. Сынки-то мои с его именем на супостатов шли, в сырой земле лежат. Так что уж не обессудьте.
Сойдя с крыльца, Звонов проговорил недовольно:
— Плохо вы работаете с народом, Николай. Сколько еще отсталости, непонимания. Ведь не глупая же старуха, нет, далеко не глупая, а нате вам… Где же сознательность-то?
Озеров, чуть помолчав, заметил:
— Ты не суди ее так строго. Ни муж, ни один из ее сыновей с войны не вернулись. А сознательность… она, по-моему, проявляется не в том, какой портрет висит у нее в красном углу, а в том, что эта старая больная женщина в ночную смену, в дождь и слякоть пойдет молотить хлеб.
Потом, легонько толкнув Звонова в бок, Озеров с улыбкой проговорил:
— А беседу ты провел хорошую. Может, соберем завтра в пересменку всех березовцев. Хорошо бы им послушать живое слово, что в мире делается. А? Как смотришь?
— Да я ведь не какой-то там официальный лектор. Но если ты считаешь, что интересно, можно и организовать такой разговор.
Однако в столовой, когда они только что сели, к столу подошла официантка и позвала Звонова к телефону. Через две-три минуты он вернулся и сообщил Николаю:
— Звонили из Приозерска. Из редакции. Москва на связь требует.
— Ну, уедешь утром.
— Уже машина выслана.
…В Приозерске у гостиницы Звонова поджидал Пухов:
— Олег Сергеевич, наконец-то! Я тут уже больше часа дежурю. Виктор Иванович здесь и Корягин тоже.
— А Корягин-то как здесь оказался?
— Постоянно проживает. Пунктом «Заготзерно» заведует.
— А я, понимаешь, в глубинке был, с рядовой массой общался.
— И промерзли, поди. На этот случай банька истоплена.
— Банька? Это прекрасно.
Через полчаса мужская компания уже подходила к небольшому дому, расположившемуся на окраине Приозерска. Приехавших встретила дородная, крупная женщина.
— Как банька-то, готова, Настасья? — с хозяйскими нотками в голосе спросил Корягин.
— Как велели, Степан Кириллович. Пар — прямо-таки чудо.
— Вот и хорошо. Сейчас испробуем. А венички и все прочее?
— Все, все готово, Степан Кириллыч.
Оставив в доме все верхнее, мужчины гуськом по тропе, вившейся меж кустов и грядок, направились вниз, к реке. Там, в углу около забора, уютно устроилась рубленая баня.
Пар оказался действительно удивительным, в меру сухим и впору горячим. Каменка жарко, раскаленно алела, и хватало лишь полковшика воды, чтобы духовитые, жгучие клубы с новой силой взмыли под потолок.
Компания сидела на самой верхней полке парной, покряхтывая от удовольствия, похлопывая себя по оголенным телам, и то один, то другой изрекал что-либо восторженно-одобрительное.
Парились долго, до изнеможения. Окатывали себя холодной водой из шаек и опять забирались наверх… Наконец утихомирились, вышли в предбанник, и, разморенные, красные, как вареные раки, сидели там, закутавшись в простыни.
Корягин пошарил под лавкой, достал кувшин с каким-то густым коричневым напитком.
— Потом, Кириллыч, — слабо запротестовал Удачин.
Корягин разлил напиток и только тогда проговорил:
— Квасок с хреном пойдет соколком. Сами убедитесь. Потом и покрепче будет.
Звонов залпом выпил кружку, остро и вкусно шибануло в нос. Отдышавшись, проговорил:
— Полмира объехал, в семи или восьми морях и океанах купался, знаменитые финские сауны и стамбульские бани испробовал, но такого ощущения не помню. Вот если, сейчас спросить меня — что такое рай? — я без колебаний скажу: баня у Корягина!