Удачин поморщился:
— Не надо, Пухов. Всегда ты серьезный разговор к личным темам сводишь.
— Так я ведь для примера. В подтверждение ваших же мыслей, Виктор Викторович.
Беседовали еще долго. Наконец Звонов, с хрустом потянувшись, проговорил:
— Ну, спасибо, дорогие друзья. И попарили вы меня сегодня на славу, и накормили, да теперь еще и просветили основательно.
Вошедшая хозяйка с порога нараспев спросила:
— Что будем пить — чай или кофей?
Удивительно умелая была эта хозяйка. Она всегда появлялась и исчезала вовремя. Приходила для того, чтобы сменить тарелки, добавить то огурчиков, то капустки, то груздочков.
Розоватое, полное лицо ее было постоянно приветливо; она неслышно ступала по чуть поскрипывающим половицам, легко неся свое мощное, туго сбитое тело.
Все остановились на чае, только Звонов попросил кофе.
Вскоре уходили восвояси. Октябрьское небо было хмурым; ветер, холодный и влажный, рвал оголенные ветки кустов.
Прощаясь, Удачин сострил:
— Кому я завидую, так это тебе, Степан. Нам тащиться невесть куда, а ты под бок к такой пышке!
— Эка невидаль, — с ухмылкой ответил Корягин. И, чтобы закончить разговор, пригласил: — Ну, дорогу теперь знаете. В любой день и час буду рад видеть.
— Спасибо, спасибо! Если так будешь угощать, пожалуй, и зачастить можем, — предупредил Удачин.
Когда приятели несколько отошли от дома, Звонов спросил:
— А хозяйка — она что — Корягину жена, или как?
Удачин промолчал, а Пухов ответил с пьяной болтливостью:
— Официально не объявлял, но, видимо, так оно и есть. Неплохо устроился, старый черт, совсем неплохо.
Глава 7
ТРАНШЕЙНАЯ ИСТОРИЯ
Эту большую светлую комнату Звонов узнал сразу: бывший зал заседаний бюро Приозерского райкома партии.
Звонов с интересом разглядывал людей, собравшихся здесь, многих узнавал. Вот во главе длинного стола сидит Курганов. Седины в шевелюре прибавилось, но все так же крепок и кряжист. И все так же спокоен, немногословен. За длинным столом ближе всех к Курганову — Гаранин. Вид усталый, озабоченный. Но тот же острый взгляд, упрямо сжатые губы. Напротив него Анатолий Рощин, когда-то неугомонный комсомольский секретарь Приозерья. Теперь он, как сказали Олегу, заместитель у Курганова. Держится все так же неугомонно, то соседу что-то шепнет, то реплику подаст, то кивнет головой, одобряя чью-нибудь удачную мысль.
А сзади него, у окна кто? Ах да, Василий Крылов. Звонов усмехнулся, вспомнив вражду, которая все еще продолжается между Василием и его тестем — Степаном Корягиным. А он-то где? Ах, вон, тоже около окна, только на противоположной стороне. Значит, война продолжается. Узнал Звонов и Морозова, бессменного председателя колхоза «Луч». А эта женщина с красивыми серебристыми прядями кто? Ах, Никольская, школами, культурой и медициной заправляет в Приозерье. Однако вот этого парня в кожанке, с огненно-рыжей шапкой волос совсем не знаю. Кого-то он напоминает. А как уверенно себя чувствует. И шутит, и тоже вопросы с подковыркой выступающим подбрасывает. Наконец обладатель рыжей гривы повернулся в сторону Звонова, и Олег узнал его. Да это же наборщик из районной типографии, Костя, Цыпа, как его звали. Тогда без робости он даже не мог поздороваться с Олегом, а сейчас окинул его спокойным равнодушным взглядом. Видимо, не узнал, подумал Олег и спросил соседа, сидевшего рядом:
— Кто этот, с рыжими патлами?
— Как кто? Товарищ Цыплаков — комсомольский секретарь.
Звонов, еще раз окинув взглядом участников заседания и не найдя больше знакомых, стал вслушиваться в разговор. Как раз выступал специально приехавший на это заседание начальник областного управления сельского хозяйства Ключарев. Говорил он гневно, слова из его уст выкатывались тяжелые, как гири: антигосударственная практика, уголовщина, преступные деяния…
Вопрос для всех присутствующих был больной, тревожный, обстановка в колхозах и совхозах Приозерья сложилась предельно напряженная. Вот уже второй месяц шли беспрерывные обильные дожди, размыв дороги, в сплошное месиво превратив поля. Обширный глубокий циклон, пришедший с Атлантики, захватил всю европейскую часть страны и, встретившись с теплым, нагретым за лето континентальным воздухом, остановился в единоборстве с ним. Плотный, непроницаемый панцирь наполненных влагой тяжелых облаков постоянно висел над землей, низвергая бесконечные потоки воды. Полегли, набухли влагой хлеба, в сплошное месиво превратились поля и дороги. Косовица хлебов предельно усложнилась. Но главная трудность заключалась в сушке зерна. Использовали для этого все — крытые и открытые тока, старые риги и овины, избы колхозников. А когда хоть на час выглядывало солнце, зерно старались сушить на асфальтовых покрытиях дорог.