И все же сейчас, посмотрев на собранные вещи, она ужаснулась своему решению. «Что я делаю, дура, что делаю», — сквозь слезы проговорила она себе и, обхватив руками голову, навзрыд заплакала.
Иван терпеливо ждал, стоя у крыльца. Затем подошел к окну. Увидел ее плачущую, хотел ринуться в дом, однако решительный жест Насти остановил его.
С трудом поднявшись из-за стола, она подошла к двери. И когда перешагнула порог передней, опять та же мысль, острая, как лезвие ножа, вновь обожгла ее: «Что я делаю? Зачем? Что со мной?» Остановилась и с минуту или две стояла, не решаясь взяться за ручку входной двери. Ей представилось, какой переполох ее отъезд вызовет у односельчан, какие пойдут разговоры в деревне, на ферме, в каждой избе. Она прислонилась к косяку, пытаясь унять дрожь и холодный озноб во всем теле.
А около крыльца нетерпеливо переминался Отченаш. Он был бледен, не знал, куда себя деть, чем занять эти минуты ожидания. Каким-то шестым чувством он понял, что Настя сейчас мучительно борется с собой и от этого ее сиюминутного решения будет зависеть все. И Иван решительно вошел в дом. Настя увидела его взгляд, полный мучительной тревоги, трепетного ожидания и надежды, и первой пошла к выходу.
— Ну, вези, моряк! — с какой-то отчаянной решимостью в голосе и со скупой натянутой улыбкой проговорила она.
Иван взял у нее чемодан, положил в багажник и открыл дверь переднего салона. Сказал тихо:
— Садись рядом, удобнее.
Усадив Настю, обежал кругом машины, сел за руль.
— Сначала вон к тому высокому дому. В правление зайду. И объяснюсь, и попрощаюсь.
Отченаш стал было отговаривать:
— Не надо этого делать, Настя. Напишете письмо, объяснитесь. А то ведь, неровен час, отговаривать начнут, задержать попытаются.
Настя скупо усмехнулась:
— Отговаривать будут. Это верно. А вот задержать… Ты пока плохо меня знаешь, Иван Андреевич.
Отченаш только пожал плечами и повернул к правлению.
Иван Сидорович Лабутенко — председатель колхоза — сидел в правлении один, озабоченный до крайности: завтра ему предстояло отчитываться на парткоме управления по поводу неудач с выращиванием сорго. Не шла эта культура в колхозе, хоть плачь. Правда, не шла она и в других колхозах их зоны, но от этого Лабутенко было не легче. Отложив в сторону свои тезисы, Иван Сидорович со вздохом спросил:
— Что тебе, Настасья? Завтра на ковер вызван, мерекаю вот, как сухим из воды выбраться.
Настя, не глядя председателю в глаза, будто бросаясь в ледяную воду, проговорила глухо:
— Иван Сидорович, вы… в любовь с первого взгляда… верите?
Лабутенко встал из-за стола, подошел к Насте, приложил руку ко лбу.
— Температура вроде нормальная, — озадаченно констатировал он. — Тогда в чем же дело? Не до шуток мне сегодня, Настасья. — Он вернулся в свое кресло и продолжал: — Наверняка завтра выговор схвачу, а то и строгача запишут. А ты тут со своими загадками.
Лабутенко можно было понять. Колхоз «Приозерье» был далеко не отстающим хозяйством. Урожаи по ржи, пшенице, гречке были вполне хорошими; по многим другим делам тоже в грязь лицом не ударяли, ферма колхоза — лучшая во всей зоне, удои — выше среднеобластных. А вот сорго — нелегкая его возьми — не идет. На поля жалко смотреть — то ли это сорняк, то ли что? Пробовали сеять в другие сроки, применяли все, что положено, из удобрений — и все коту под хвост. Да, настроение Ивана Сидоровича, если учесть предстоящий разговор в парткоме, можно было понять. Но от Насти Уфимцевой этого сегодня требовать было нельзя. Пока Лабутенко развивал горестные мысли о своих грядущих неприятностях, она, взяв со стола лист бумаги и карандаш, написала что-то и положила на стол перед Лабутенко. Иван Сидорович водрузил на нос очки и впился в Настину бумагу. Прочел раз, потом еще раз и тяжело вздохнул. Плечи его опустились. Эта его растерянность больно ударила по сердцу Насти. Она вдруг разревелась.
— Поплачь, поплачь, Настюха, это, говорят, помогает, — пробурчал Лабутенко. — А потом расскажешь, что ты такое задумала.
И Настя сквозь слезы рассказала председателю все свои нехитрые секреты. О неладах с Борисом, о том, как Отченаш искал ее по всему свету, о их встрече на ферме, о ее письмах и о его сегодняшнем внезапном приезде.
— Такого со мной, Иван Сидорович, еще не бывало. Собралась вот с ним, а сердце на части рвется. Ферму, девчонок, наше Приозерье как оставить?
— Вполне понимаю. Пусть этот твой моряк бросает якорь здесь. У нас не хуже, чем где-то там, в Ветлужщине, а может, и получше. Устроим, поддержим, поможем.