Звонов и Крупицын с улыбками распрощались. Когда отошли от скамейки, Сорокина, озабоченно наморщив лоб, проговорила:
— А ведь спутницу этого хмыря я где-то видела. Только вот где? Дай бог памяти. Ага. Вспомнила. Это же суженая моего бывшего муженька, агроном из Березовки…
Крупицын нахмурился:
— Ну, я вовсе не хотел вторгаться в чужие тайны. И от своих деваться некуда. Надо не забыть отдать им негатив.
— Отдашь, отдашь. Но один снимочек этой парочки мне сделай обязательно.
— Зачем?
— Да просто на память.
…Весело и беззаботно шла жизнь у Сорокиной и Крупицына в теплых крымских краях. Но ведь далеко не каждая сказка завершается счастливым концом.
Через несколько дней после поездки в Мисхор дежурный по холлу санатория передал Крупицыну телеграмму. Прочтя ее, Виталий побледнел, крупные капли пота выступили на лбу, и он, даже не поднявшись в номер, помчался на городской узел связи. Вернулся поздно, в смятенном, взволнованном состоянии. Сорокина, обеспокоенная его долгим отсутствием и странным видом, стала расспрашивать, что случилось. Но Виталий ответил коротко:
— Служебные неприятности. Придется лететь в Москву. Остановлюсь у тебя.
— А что все-таки стряслось?
Крупицын попытался ее успокоить:
— Без паники! Через два-три дня вернусь!
Рано утром он уезжал на аэродром. Прощаясь, посмотрел на Сорокину как-то странно, пожалуй, даже виновато. А она, подчиняясь возникшему предчувствию, лихорадочно стала собираться.
— Я тоже поеду! Я не останусь!
Виталий, досадливо морщась, остановил ее:
— Ты останешься здесь. Билет куплен один. Я же сказал, что скоро вернусь… Денег тебе оставлю.
Прошло три, пять дней, неделя. Виталий не появлялся и молчал. Сорокина не выдержала и уехала в Москву.
…У нее в квартире на столе, прижатая пепельницей, лежала записка. Сорокина, не раздеваясь, быстро пробежала запылившийся листок.
«Осложнились некоторые дела, и потому экстренно уехал в Ригу. Позвоню. Не беспокойся. Все будет о’кей».
Но что-то не верилось Сорокиной в эти успокоительные слова. Она встала, бездумно прошлась по комнате. На серванте в беспорядке валялись две пачки сигарет, блокнот. Здесь же лежала, видно, забытая почтовая открытка, написанная крупным, неровным почерком. Сначала Надежда ничего не поняла. Мелькнула мысль: это чья-то чужая… Но, посмотрев на адрес, убедилась: послание было адресовано именно Крупицыну. Бесхитростные строчки тянули к себе, завораживали:
«Дорогой папочка, у нас очень плохо. На днях к нам приходили дяди и все описали, даже мой велосипед. Мама говорит, что я тебя больше не увижу. А я не верю. Ведь ты приедешь, правда, папочка? Мы боимся за тебя. Все плачем, плачем вместе с мамой. Твой сын Борис».
Твой сын Борис… Твой сын Борис… Значит, Виталий врал, что не имеет семьи? Врал, конечно же, врал. Теперь Сорокиной со всей беспощадной очевидностью стало ясно: все, что было связано с Крупицыным, было ложью. И его чувства к ней, и его обещания, его рассказы о важной и особой работе — все было обманом. Какая же я дура, что не распознала его, какая непроходимая дура…
Долго сидела Сорокина на своей мягкой софе, всхлипывая и злясь, придумывая кары, которые обрушит на Виталия, когда тот появится.
— Но, кажется, теперь он не появится долго, — проговорила она вслух. И ей стало невмоготу от сознания того, что теперь-то уж с беспечной и такой веселой жизнью, что умел устраивать Крупицын, придется проститься наверняка.
В этот момент появилась Рита-Ритуля, одна из самых близких приятельниц Сорокиной Она впорхнула — беззаботная, шумная, говорливая. Однако, заметив угнетенное состояние подруги, насторожилась, стала расспрашивать, что с ней? В ответ Сорокина молча подала записку Виталия и открытку, что нашла на серванте.
— Скажи, каков гусь! — прочитав, возмущенно изрекла Рита. — Это же надо. Раз у тебя рыло в пуху, не лезь к порядочной женщине.
Она еще несколько минут сотрясала воздух своим гневом, не жалея самых сильных эпитетов по адресу Крупицына. Но скоро заметила, что подругу это еще больше удручает. И Ритуле показалось, что именно сейчас вполне уместно рассказать Надежде ту новость, из-за которой, собственно, она и заявилась сюда.
— Послушай-ка, что я тебе расскажу. Ты знаешь, что с Озеровым-то?
Сорокина подняла голову в немом удивлении. Вот уж о ком она думала сейчас меньше всего! С полным безразличием спросила:
— А что с ним?
— Опять орденом наградили!
Сорокина не нашлась, как отнестись к этой новости, и промолчала. А Ритуля продолжала: