А Надежда Сорокина после разговора с Бедой несколько минут стояла в раздумье идти в дом Озерова или действительно подождать? Решила пройтись по Березовке. Может, деревенские кумушки что-то расскажут, — подумала она. И действительно, две словоохотливые старушенции обсказали, как обстоят семейные дела председателя:
— Простудилась она, супруга-то его. Дожди нас замучили осенью, ну, прямо напасть какая-то была. Ну и простудилась агрономша, легкие насквозь простудила. Так вот, доктора на юг ее отправили.
На вопрос Надежды — как живут? — собеседницы тоже ответили без особых сомнений:
— Ничего живут, слава богу, как люди. Конечно, в семье не без обид там или разногласиев. Ну да ведь, как известно, муж да жена одна сатана.
«Здесь, значит, все хорошо и ладно, — злорадно подумала Сорокина, — а на юге дым коромыслом. Хороша супруга у товарища Озерова, нечего сказать!»
В комнате Дома приезжих она прежде всего достала злополучную фотографию.
— Посмотрим, как ты завертишься, Николай Семенович, от такой картинки. Как удачно получился снимок-то у этого прощелыги! — Воспоминание о Крупицыне опять больно ударило по нервам. — Подлец, неудачник! Коль нет ума, так не берись за опасные дела. Теперь вот покукуй в краях отдаленных. — Потом ее мысли вновь вернулись к предстоящей встрече с Озеровым. — Что я ему скажу? Зачем приехала? Помириться хочу, вот и приехала. Семья? Ну и что же? У нас тоже была семья. Нравится ему жить здесь? Пусть живет. А летом и я буду приезжать, вон какие места-то здесь. И дом ничего, под стать любой даче. А кроме того, не будет же он здесь торчать вечно…
Сорокина бодрилась, но предстоящей встречи боялась. Зная характер Николая, она опасалась, что он вообще не станет разговаривать с ней. А что тогда? Возвратиться, как побитой собаке, обратно? И оставаться одной, совсем одной. Без опоры, без дополнительного воспомоществования? Это обстоятельство страшило ее, пожалуй, больше всего.
Не раздумывая больше, она вышла на улицу и решительно направилась к дому Озерова.
Входная дверь была не заперта, лишь металлический крючок был накинут на петлю. Когда входила в сени, на минуту устыдилась: в чужой дом ведь иду… Но все же вошла. Цепким взглядом окинула комнаты, их убранство.
«А ничего живут, не бедствуют», — подумалось ей.
Нервно-напряженное состояние не проходило. Пыталась успокоить, взбодрить себя: «Чего ты разнюнилась? Все-таки мужем и женой были. И любил он меня. На суд-то по поводу развода так и не явился. Значит, не согласно было его ретивое…»
…Озеров в Березовку возвратился в сумерках. Когда ехали мимо его дома, удивился — там горел свет. По занавескам двигалась чья-то тень.
— Кто это у меня хозяйничает?
Шофер, тоже мельком глянув на окна, предположил:
— Правленческая уборщица, наверное, старается. Ей вчера Макар Фомич порученье давал, чтобы, значит, помогала вам. А то, говорит, зарастут мужики, пока хозяйки нет.
В правлении было людно. Ожидали председателя. Николай поздоровался, стал было раздеваться, но Макар Фомич отозвал его за перегородку:
— Ты дома-то был?
— Нет. Там кто-то, видимо тетя Даша, чистоту наводит? Говорят, по твоему поручению.
— Никакая там не тетя Даша. Твоя бывшая хозяйка приехала.
— Какая хозяйка? Надежда? Да ты что? Что ей понадобилось?
— Вот этого не знаю.
— Что за чертовщина? Что ей взбрело в голову? Пожалуй, надо пойти, узнать?
— Конечно, иди. Проясни. Только смотри, не опростоволосься.
— Бить ее не собираюсь.
— Не о том я. На бабьи штучки не клюнь.
— Макар Фомич, да ты что?
Беда вздохнул:
— Ох, не знаешь ты, Николай, женскую психологию. Совсем не знаешь!
Озеров подходил к дому торопливо. Он и тогда, получив письмо бывшей супруги, был удивлен до крайности. Недоумевал и сейчас: что ей надо?
Надежда торопливо встала из-за стола и шагнула ему навстречу:
— Здравствуй, Николай!
— Здравствуй! — не скрывая удивленного тона, ответил Озеров, но руки не протянул. Это больно кольнуло Надежду.
— Коля… Я вот приехала… Не прогонишь?
Николай Семенович смотрел на нее вопросительно. Взволнованное, в пышном убранстве взбитых волос лицо все еще было красивым. Но складки возле губ сильно старили ее. И уж совсем другими стали глаза, исчезли из них веселые, задорные искорки, будто пряча от взоров людей, их прикрывали черные, тяжелые от краски ресницы. На мгновение Озеров почувствовал нечто вроде сожаления, но оно неуловимо быстро ушло.
Ровным спокойным голосом он проговорил:
— Зачем приехала-то?