— Может, пригласишь присесть?
— Пожалуйста, садись…
— Приехала повидаться… Поговорить.
Надежда нерешительно подняла глаза и встретилась со спокойным, безразличным взглядом. В нем не было даже отблеска прежнего чувства, а значит, и прощения быть не могло… Николай смотрел на нее, как на чужого, постороннего человека. Сорокина уронила голову на руки и заплакала.
Озеров не подошел к ней, а со своего места, с противоположного конца стола попросил:
— Не надо, Надежда. Ни к чему это.
— Я понимаю, я виновата, Коля. Но неужели у тебя… ничего не осталось от прежнего?.. А я вот не могу… забыть тебя не могу…
— Ну, а я забыл. Все перегорело, Надя. И давай не будем ворошить прошлое. Его не вернуть. — Потом, помолчав, уже мягче спросил: — Как работается, живется? Трудишься все там же? Живешь все на Чистых прудах?
— Да, все там же и все так же, — нехотя ответила Надежда и встала.
— Может, чаем тебя напоить. Нина-то моя на юге, лечится. А у нас, мужиков, без женского глаза, сама знаешь, угощение скудное.
— Да нет уж, спасибо. Обойдемся. А Нину твою я на юге видела. Познакомиться, правда, не пришлось, но виделись.
— Надеюсь, там сейчас неплохо? Не холодновато? Лето нынче теплом пока не балует. А впрочем, в Крыму-то…
— В Крыму при желании согреться можно.
Озеров не уловил скрытого смысла ее слов и, чуть стесняясь, предложил:
— Может, у тебя с деньгами туговато? Я могу помочь. Больших сумм не имею, но кое-что найдется.
— Знаешь, не откажусь. Одинокой, брошенной мужем женщине лишняя копейка всегда впору.
Николай не стал отвечать на эту колкость и уточнять, кто кого бросил, а достал из серванта небольшую пачку денег, перехваченную резинкой, передал Надежде. Та аккуратно убрала деньги в сумочку. Чуть помедлив, вытащила оттуда небольшой конверт и положила на стол.
— А это тебе. На память!
Николай потянулся к нему, но Сорокина остановила:
— Потом взглянешь. А мне пора. Вон уже и рейсовый мигает. Давай прощаться?
Она подошла к Николаю, уткнулась ему в грудь, видимо, хотела всплакнуть, однако он осторожно взял ее за плечи, легонько отстранил от себя и спокойно проговорил:
— Счастливого пути, Надя. Желаю, чтобы у тебя все было хорошо. — И отошел чуть в сторону, освобождая ей дорогу к двери.
Надежда застегнула пальто, поправила какую-то замысловатую шапочку на голове и уже у двери проговорила:
— Ауфвидерзейн. Полюбопытствуй, что в конверте-то. Очень советую!
Дверь захлопнулась. Николай видел в окно, как она, не обернувшись на его дом, села в подошедший автобус и уехала.
Озеров взял лежащий на столе конверт, из него выскользнула фотография. Яркое, контрастное фото беспощадно засвидетельствовало факт: на скамейке сидели двое. Сидели близко друг к другу. Загорелая рука мужчины, оттененная белизной тенниски, свободно и уверенно лежала на плечах соседки. Это были Олег Звонов и Нина.
Озеров сначала не поверил в то, что увидел, поднес снимок ближе к свету. Изображение стало еще явственнее. Возникла мысль взять машину и догнать автобус, расспросить Надежду. Но он тут же раздумал. О чем расспрашивать? Что могла и хотела, бывшая супружница уже сделала. Добавит детали? Что это изменит? Нина и Звонов! Невероятно! И вдруг мысль, острая и жгучая, как змеиное жало, пронзила его мозг: ведь у нее было что-то и раньше с кем-то, кажется с Удачиным… Она сама пыталась рассказать ему это «что-то», но он тогда решительно не захотел слушать…
— И правильно, что не захотел, — проговорил вслух самому себе Николай. — Тогда почему ты беснуешься сейчас? Знакомые люди случайно встретились и сфотографировались. Что в этом особенного? Почему тебя ревность вдруг обуяла? А не стыдно тебе, Озеров?
Однако снимок, лежавший на столе, невольно притягивал его взгляд, парализовал любые другие мысли, тушил их.
Николай достал из стола письма, полученные от Нины с юга, стал перечитывать их. Но если раньше восторженное описание крымских пейзажей, прелестей моря, интересных прогулок радовало Николая, а ее многочисленные советы, касающиеся Алешки и дел домашних и колхозных, умиляли его, то теперь все это воспринималось им как торопливая отписка в промежутках между курортными увеселениями. Да. Ясности и спокойствия эти письма Озерову не принесли.
Он, сгорбившись, долго бездумно сидел за столом и опустошенно глядел перед собой. Мысли вихрились в голове, как пыль на ветру, и не было ни одной, которая бы облегчила его, ободрила, сняла с плеч непомерно давящую тяжесть. Пожалел Озеров, что отпустил Алешку в Бугры. Так ему захотелось прижать сейчас к себе сына, почувствовать его родную теплоту. Пожалуй, только он — Алешка — мог бы утихомирить сейчас его мятущуюся душу.