— Ну, а зачем отдавали, зачем решали? Вы же хозяева. Взяли бы да и проголосовали против.
— Проголосовали? А где проголосовать-то?
— Ну, на собрании.
— А у нас их года два как не было. Корягин-то наш хитрее хитрого. Прихожу я как-то к нему — сена мне надо было выписать для своей коровенки. Ну, пришла. Выписал. Все чинно, благородно. А потом спрашивает: «Бабуся, хочу я с тобой согласовать один вопросик. Прокурору нашему паршивенького поросеночка хотим снарядить. Иначе дело у промартели мы не высудим. Ты как, не супротив?» Я молчу, обдумываю, а он уже тараторит: «Ну, значит, согласная? Очень хорошо». Я и слова сказать не успела, он уж того, прощевай, говорит, Настасья Фоминична, заходи опять, когда понадобится… На днях правленцы все бегали по селу да подписи собирали. Ко мне тоже приходили. Подпиши, говорят, что дала свое согласие на продажу поросят, барашков, телок и другой животины. Только нет. Не на ту напали. Я-то, говорю, может, по глупости и была согласная, да вон центральная власть согласия не дает. А я, говорю, центральной-то власти слушаться привыкла. Как же, говорят, теперь быть? А так, говорю, как написано: пусть возвернут наше добро. Ну, потоптались они у меня в избе, потоптались да и ушли. Вечером встретились с Корягиным, он и говорит: «Ненадежный ты, Фоминична, элемент». — «Какая уж, — говорю, — есть».
И, заканчивая разговор, посоветовала Озерову:
— Ты, милок, к нашему комсомолу сходи, к Васятке Крылову. Ребята у нас шустрые. Они то и дело шпыняют председателя, чтобы, значит, вернуть все.
— Да, да. Я обязательно с ребятами повстречаюсь. С этого и день решил начать.
Комсомольцы обрадовались Озерову:
— Это хорошо, что вы у нас. Дела тут такие, что надо обязательно району вмешаться.
Ребята рассказали Николаю все, что их так волновало и тревожило…
Потом Озеров сходил в сельский Совет, потолковал с ветврачом, заглянул в школу. Позже пришел в правление. Он теперь довольно ясно представлял ту картину, которая крылась за аккуратно разграфленными страницами бухгалтерских книг. Требовалось лишь уточнить некоторые детали.
— У меня, Степан Кириллович, к вам всего два-три вопроса. Прежде всего прошу вас ответить: что стряслось с теми пятью поросятами, что пали этой осенью? И что с гусями? Я никак не разберусь. У вас указано, что облторгу отправлено десять гусят. А у меня есть сведения, что отправлены взрослые, так сказать, вполне оперившиеся гусыни и гусаки.
— Но ведь я вам показывал акты и все нужные документы.
— Да. Но акты заверены райветлечебницей, а не участковым ветеринаром.
— Ну, боже мой, какая разница? Ветеринар был в отъезде.
— Это точно?
— Да, конечно.
— Но я был сегодня у него. Он никуда не уезжал.
— Прямо-таки целое следствие, — зло выдохнул Корягин. — Что еще вы хотите?
— С гусями как?
— А что с гусями? Я вам говорю, да и из документов видно, отправлены гусята, а не гуси.
— Но неужели облторг гусят не мог найти без вашего колхоза? У него же под боком целая птицефабрика. И еще. Вам облторг уплатил переводом за трех бычков живым весом в сто пятьдесят килограммов. Заметьте — не каждый по сто пятьдесят, а все три дали такой вес. Но ведь они были годовички. И уж самый что ни на есть захудалый бычишка через год весить пятьдесят килограммов никак не может. Верно ведь?
— Не знаю. Лично их не взвешивал. Могу сказать од но — дрянные бычишки были, выбраковали мы их.
— Объясните еще мне, Степан Кириллович, такое. Вы утверждаете, что все эти чушки, телки и бычки и даже птица отпускались по решениям собраний. Верно?
— Да именно. Вам же протоколы показывали. Пташкин, дай сюда папку с протоколами.
— Не надо папку. Я смотрел ее. Но удивляет то, что многие колхозники не помнят этих собраний. Правда, индивидуальные беседы на эти темы были, в памяти у них запали…
Корягин долго молчал, потом, сузив в гневе глаза, хрипло проговорил:
— Что еще, товарищ упал-намоченный?
— Еще? Ну, например, я бы хотел посмотреть решение о шести поросятах, что вы недавно отправляли руководителям района.
— А зачем вам бумажки смотреть? Вы самих свиней посмотрите — они на ферме пребывают.
— Что верно, то верно. Все они прибыли обратно. Но в этом вы не виноваты.