— В первом варианте. А каковы они сейчас? Надо посмотреть.
— Ну, теперь уже поздно.
— Почему поздно?
— Номер печатается. А может, даже напечатан.
— Эта трудность преодолимая. Есть вещи поважнее.
— Например?
— Например, авторитет людей, которые могут быть скомпрометированы.
— Виктор Викторович, факты проверены, номер в печати, материал снять не могу.
Наступила пауза. Затем Удачин чуть замедленно, как бы в раздумье проговорил:
— Видишь ли, Озеров, если работать вместе, то надо понимать друг друга. Нам с тобой давно пора найти общий язык. Ты меня слышишь?
Озеров вздохнул.
— Да, слышу. Но снять материалы невозможно.
— А ты узнай. Невозможного для коммунистов не бывает.
— Виктор Викторович, снимать материал не буду.
— Это что, окончательно?
— Да.
— Ну что ж. Всего доброго.
— До свидания.
В трубке щелкнуло, послышались гудки.
Озеров долго смотрел на нее, затем медленно, механическим движением повесил на рычаг. Этот разговор был куда труднее, чем шумная перепалка с Пуховым. Он задумался. «Чего, собственно, хочет Удачин? С Кургановым публично не спорит, даже вроде подтверждает: «правильно сказал», «точно подметил», а на собраниях, заседаниях бюро частенько прячет в подбородок ухмылку. Зачем ему, второму секретарю райкома, этот самый Пухов? Ведь деляга же, прохвост, невооруженным глазом видно. И еще вопрос. Почему Курганов так доверяет Удачину? Но, позволь, а кому же тогда он должен доверять, как не второму секретарю? Ведь это же ясно, как божий день. Должен разобраться. Верно. А ты? Разобрался?» — Николай встал, прошелся по комнате, подошел к окну и долго стоял, прислонясь горячим лбом к холодному, глянцевитому стеклу. Не хотелось ни спать, ни есть, ни работать. Вышел в переднюю, набросил пиджак, шапку и вышел на улицу…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Значит, ни в какую?
— Ничего слушать не хочет. Говорю же вам — выгнал.
— Да, редактор у нас с заскоком.
— Ну, против вас-то не устоит. В конце концов ведь вы и приказать ему можете.
— Э, нет. Приказать, к сожалению, не могу. Он волен печатать те материалы, которые считает необходимыми. Свобода слова — это, брат, не шутка.
— Думаю, что с вами ссориться он не захочет?
— Я тоже так думаю… Однако…
Этот разговор происходил между Пуховым и Удачиным вскоре после того, как Озеров так невежливо выпроводил незваного гостя.
Удачин, выслушав торопливый, сбивчивый рассказ Пухова, оставил его в столовой и прошел в кабинет. Пухов много бы отдал, чтобы слышать его разговор с Озеровым, но Удачин его с собой не позвал. Через несколько минут Виктор Викторович вернулся в столовую злой, озабоченный. Увидев выражение его лица, Пухов понял все.
Лошадка закусила удила…
Значит, завтра все прочтут эту клевету?
— Завтра все равно наступит. Это уже, так сказать, необратимый процесс…
— Что же делать, Виктор Викторович? Что делать?
— Пока не знаю. Надо обдумать.
— И что за порядки повелись, что за карусель завертелась у нас в Приозерске? Какие-то щелкоперы могут походя угробить честного, незапятнанного человека. И некому тебя защитить. Некому приструнить этих борзописцев. Хоть бы люди-то были настоящие, а то так, сопляки. Им до района-то, до наших бед да нужд и дела нет. Я ему про колхозы, про укрупнение, а он и слушать не хочет, не интересно это ему. Приятель же его, ну этот, Трезвонов, кажется, так этот вообще тип подозрительный. Мне, говорит, наплевать на всех и на все. Укрупняетесь, говорит, вы там, разукрупняетесь. Я выше всего этого…
— Ты что? Что ты тут наговорил? А ну-ка повтори, да поподробней, и не тарабань, по-людски говори.
Пухов повторил сказанное.
— Да. Очень интересно. Вот что, Пухов. Напиши обо всем этом Курганову. Срочно. Его такая информация наверняка заинтересует. А если кто-то еще был при этом…
Даже Пухов не сразу сообразил, куда клонит Виктор Викторович. А когда понял, сказал, задохнувшись от восторга:
— Виктор Викторович! Понял вас. Умно и дельно. Упредить надо, упредить. Ну спасибо…
Поостыв немного, Пухов вздохнул.
— Но материал-то в газете все-таки появится. Все равно завтра все будут ухмыляться и глумиться надо мной.
— Знаешь, Пух Пухович, бывают вещи и хуже. Это еще не самое страшное.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Идя по морозным улицам Приозерска, Николай думал о том, как все неладно, через пень колоду у него получается. Вот полгода, как он здесь, а ясности — никакой. Дела идут неважно. Никак не привыкнет к людям, к району. И тоска, тоска по дому, по Надежде не оставляет его ни на минуту. Помнит он поминутно все — ее лицо, голос, походку, манеру щурить глаза, когда смеется. В суете дней, за работой он не давал себе погружаться в эти воспоминания. А сейчас они окружили его со всех сторон.