Курганов вспомнил разговор с Удачиным, его слова: «Вялый, сонный, с какой-то ущербинкой…»
«А ведь, пожалуй, прав Удачин-то». — Михаил Сергеевич поймал себя на мысли, что думает о редакторе с раздражением.
К концу заседания, когда Курганов выступал, Озеров снова попался ему на глаза, и снова у него была все та же мина. «Витает в облаках, его мало интересует, над чем мы тут бьемся», — подумал Михаил Сергеевич и повел речь о характере коммуниста, о том, какими качествами он должен сейчас обладать.
Голос его зазвучал взволнованно:
— Мне хотелось бы обратить внимание на необходимость большей инициативы и энергии в работе. Почему мы не углядели за школами раньше? Понадобились письма, жалобы колхозников, чтобы исполком, районо занялись делом, которое, собственно, обязаны постоянно держать в поле своего зрения. У некоторых наших работников нет чувства беспокойства, чувства ответственности за порученный участок. Надо понять, что от коммуниста требуется самая действенная политическая активность, настоящая партийная страстность. Грош цена коммунисту, который работает от сих до сих, без тревоги и равнодушно взирает на происходящие в жизни явления, на окружающие его факты. Вот недавно толковали мы с редактором нашей газеты, товарищем Озеровым. Критиковали его за серость газеты, за ее беззубость. И что же? Изменилось что-нибудь? Нет. Пока нет. А ведь газета и в этом вопросе, что мы обсуждаем, могла бы куда более ощутимо нам помочь. Могла бы, а не сделала этого. Редактор же спокоен, он добру и злу внимает равнодушно. Так можно вести себя, когда не любишь порученное тебе дело, не веришь в него. Тогда надо сказать честно…
Курганов говорил с гневом. Он думал о тысячах колхозников, готовящихся сейчас к весне, в мороз и слякоть сортирующих семена, работающих на вывозке навоза, удобрений, в холодных сараях латающих машины… И разве мог он, Курганов, спокойно мириться с тем, что кто-то из актива, из руководителей не делает всего того, что обязан делать, чтобы облегчить труд этих людей? Разве мог он согласиться пусть с малейшим неверием в дело, которому коммунисты района, тысячи и тысячи людей отдавали свои силы, разум, энергию?
Судьба Озерова? Да, она занимала его. Он не раз спрашивал Удачина, не ошибается ли он в своем мнении о редакторе, верны ли материалы о нем? Удачин уверенно убеждал Курганова, что Озеров, безусловно, неподходящая фигура в газете. Да и странное поведение Озерова, его стремление уйти в тень, не быть на переднем плане, некоторая робость и молчаливость — все вместе создавало у Михаила Сергеевича убеждение, что, видимо, действительно Озеров человек случайный в активе, человек с «червоточинкой».
Вот почему сейчас в словах Курганова слышалось столько недовольства и осуждения. Критикуя Озерова, он объявлял беспощадную войну всем, кто любил отсидеться в дальнем углу, старался смотреть на события со стороны, кто думал прожить, не беспокоя и не утруждая себя.
…После заседания исполкома многие активисты подходили к Озерову и спрашивали об одном и том же: «Что случилось? За что тебя так?» Озеров только удивленно пожимал плечами. Он не знал, что ответить. Вышел на улицу. Холодная, звездная ночь охватила его стужей, неуютной гнетущей тишиной.
Озеров, однако, не знал, что все это было не концом, а началом. Не знал многого и Курганов, когда выступал на заседании исполкома.
Поздно вечером к нему пришел Овсянин.
— Что стряслось? Опять оперативники из области прибыли? — невесело пошутил Курганов.
Овсянин хмуро посмотрел на него и удивленно спросил:
— А вы уже знаете?
— Ничего я не знаю, просто догадался по вашему виду. Так кто их интересует?
— Озеров.
— Ну, знаете ли, это уж того, слишком. — Курганов, как всегда в минуты волнения, встал и прошелся от стола к окну. — Да, да. Слишком. Что они к нему имеют? Что предъявляют?
— Точно не знаю. Но полагаю, по делу Звонова, а тот, как вырисовывается ситуация, связан с какой-то группой отщепенцев.
— Звонова я почти не знаю. Но не верится, чтобы на него кто-нибудь имел серьезные виды. Не того полета птица. А что же касается Озерова, тут уже совсем непонятно.
Курганов замолчал, задумался. Он зрительно представил себе Озерова, открытый, спокойный взгляд, припомнил, что сегодня, когда на исполкоме зашла речь о нем, Озеров слушал удивленно, но без испуга. «А вдруг я чего-то не знаю или не понимаю? Вот ведь и семейные дела у него не в порядке, и выпивка в Алешине была, и заявление опять же… Может, потому он и неактивный, что гнетет его что-то? И все-таки — нет, не может быть». Михаил Сергеевич в раздумье спросил Овсянина: