— Но этого же не может быть?
— И, однако, это именно так.
— Зря, Озеров, вы хитрите перед партией.
Такие встречи были уже не раз. Они выводили Озерова из себя, взвинчивали нервы, наполняли тревогой.
Как-то вечером после очередного монотонного допроса у второго секретаря Озеров выбежал от него взбешенный до крайности. Виктор Викторович добрался до семейных дел Озерова. Судя по его вопросам, выходило, что Николай сам бросил жену, не хотел брать ее сюда, в Приозерск, чтобы иметь полную свободу действий.
— А зачем, собственно, мне эта самая свобода действий? — спросил Николай Удачина.
Виктор Викторович многозначительно улыбнулся.
Озеров, не прощаясь, выбежал из кабинета. Он решил сейчас же пойти к Курганову: «Пусть кончают эту канитель скорее. Так и скажу. Пусть принимают любое решение, но скорей. Тогда хоть какая-то ясность будет. Поеду в область, в Москву. Не преступник же я, черт побери».
Именно в таком решительном настроении он и зашел в кабинет Курганова. Михаил Сергеевич не удивился. Он пригласил Озерова присесть и, закончив беседу с заведующим райзо Ключаревым, ровным, немного усталым голосом проговорил:
— Я слушаю вас.
— Я к вам, Михаил Сергеевич.
— Вижу, что ко мне.
— Хочу попросить, чтобы Удачин скорее заканчивал следствие.
— Следствие? Почему следствие? Проверка. Партийная проверка — это не следствие.
— Партийная проверка предусматривает прежде всего доверие к человеку, веру в коммуниста. А тут… Разве так ведется настоящая партийная проверка? Да что и ожидать от Удачина? Его же хлебом не корми, только дай возможность очернить человека.
— Что же, он так любит чернить людей?
— Тех, кто не в тон с ним поет, — не пожалеет.
— Не любите вы его?
— А вы бы поинтересовались, кто его любит? Не много таких наберете.
— Качества руководителя не всегда определяются любовью подчиненных.
— Ну, партийный руководитель, не пользующийся уважением коммунистов, — пустое дело.
— Возможно. Вы и меня, поди, не жалуете своими симпатиями?
— А что у меня за основания для этого? От работы отстранили, навешали черт-те каких обвинений, готовятся партийный билет отобрать. И все это не иначе как с вашего согласия. Значит, мне вы не верите, а поверили клеветникам вроде этого прохвоста Пухова…
Курганов, однако, не обратил внимания на столь резкий тон и заинтересованно спросил:
— А что собой представляет этот Звонов?
— Звонов? Шалопай он, хвастун бесшабашный. Это верно. Но чтобы влезть во что-то политическое? Нет. Уверен, что это какое-то недоразумение.
— Ну что ж. Это хорошо, что вы верите в своих товарищей.
— А знаете ли вы, каково человеку, когда ему не верят? Это очень, очень тяжко.
Курганов пристально посмотрел на Озерова и чуть медленно заметил:
— А вы не делайте поспешных выводов. Не все разуверились в Озерове. Не все. — Проговорив это, Михаил Сергеевич протянул Николаю руку и добавил: — А ваше дело мы закончим в ближайшие дни.
— «Дело»… Мрачновато звучит, — краешком рта улыбнулся Озеров.
— Ну, ну. Не надо так скептически смотреть на вещи. И советую быть бойцом, а не кающейся Магдалиной. Если вы, конечно, имеете право на это, если вы чисты перед партией…
Оставшись один, Курганов позвонил Гаранину.
— Зайти можете? Собираетесь? Вот и хорошо.
Вместе с Гараниным пришел Мякотин.
— Видите ли, Михаил Сергеевич, — как всегда, чуть медлительно и со вздохом заговорил Иван Петрович, — мы с товарищем Гараниным долго думали, прежде чем говорить с вами, долго взвешивали и пришли к убеждению, что мы, то есть райком, ошиблись.
— О чем речь? В чем ошиблись?
— В деле Озерова.
— Ну, одним словом, не виноват Озеров, — решительно произнес Гаранин.
— А факты? Какие есть факты для таких выводов?
— Факты, собственно, те же, что проверяет комиссия Виктора Викторовича. Только как их понимать и как проверять. Я вам должен рассказать один небольшой эпизод. Позавчера я был на рабочем собрании в совхозе имени Горького. Там профсоюз отчитывался. И вот очень уж гладко шло собрание. Я спрашиваю: «Что это у вас все тихо и мирно, будто и в самом деле все хорошо?» — «Почему, — говорят, — все хорошо? Далеко не все». — «Ну, а почему же речи такие, будто юбилей справляете?» — «Да ведь знаете, товарищ Гаранин, критика — это дело такое… Вон у вас редактор покритиковал торговцев в газете и скоренько свернулся, вылетел…» Ну я, конечно, разъяснил, как и что, но осадок у меня остался неприятный.