— Товарищ Курганов неоднократно со всей резкостью критиковал «Голос колхозника». Это была очень точная и верная критика. Не зря газету у нас зовут не голосом, а шепотом колхозника. И причина здесь, товарищи, одна — нельзя хорошо вести дело, если в него не веришь, нельзя сделать боевую газету, когда в душе у тебя червоточина, гниль сомнения…
Виктор Викторович говорил уверенно. Произнеся одно-два предложения, он останавливался, чуть-чуть склоняя голову набок, и как бы прислушивался к своему голосу.
— И все-таки непонятно, — в задумчивости произнес Мякотин.
— А что именно? Что вам не ясно, Иван Петрович? — Удачин настороженно повернулся к нему.
— Да все. Все не ясно, — спокойно и мрачновато, не глядя на Удачина, ответил Мякотин.
— Все, что я сказал, товарищи, это голые факты. Нравятся они нам или не нравятся — значения не имеет. Я уверен, что у нас хватит партийной принципиальности должным образом рассмотреть этот вопрос. Пора решить его. Добавлю лишь следующее: Озеров до сих пор не осознал своих ошибок, ведет себя беспринципно. Он уверяет, что не виноват. Все считает клеветой, наговорами на него. Следовательно, он не хочет быть откровенным перед нами, перед райкомом, перед партией. Ну, а такое поведение, конечно, никак не совместимо с высоким званием коммуниста.
Удачин сел. Все молчали и не смотрели друг на друга.
— Есть ли у кого вопросы? — подчеркнуто спокойно спросил Курганов.
— Пусть Озеров скажет, — раздались голоса. — Пусть объяснит.
Курганов еще раз спросил участников заседания, нет ли вопросов, а затем проговорил:
— Ну что ж, товарищ Озеров, вам слово.
Николай встал. Он знал, что от того, как сумеет сейчас объяснить все, четко и ясно осветить события, зависит и доверие этих людей к нему, и вся его дальнейшая судьба. Совсем недавно он ясно, четко представлял себе свою речь, знал, что и как будет говорить. Но сейчас, когда надо было эти слова сказать людям, он растерял их. Волнение перехватывало горло. Как доказать свою правоту, чтобы это дошло до сознания людей, чтобы они поверили ему, его совести, его сердцу?
— Ну, так мы слушаем вас, — напомнил Курганов.
Озеров откашлялся, расстегнул и снова застегнул пиджак.
— Да, да. Я понимаю. Вот здесь докладчик сообщил бюро, что все факты, которые против меня выдвинуты, подтвердились. Но я удивляюсь, как они могли подтвердиться, если их не было?
— Это как же понимать? Совсем не было? — вопросительно глядя на Озерова, задал вопрос Мякотин.
— Ну, если не делать из мухи слона…
— Это надо доказать, Озеров. — Курганов смотрел на него вопросительно и твердо.
— Постараюсь это сделать.
— Говори прямо, — ободряя Озерова взглядом, заметил Гаранин. — Даже плохая правда лучше хорошей лжи.
— Хорошо. О так называемой пьянке в Алешине. Обстоятельства были следующие: приехал в колхоз. Надо где-то ужинать. Зовет Корягин — не хочу к нему. Иду в чайную, сажусь на свободное место, тем более что за столом интересный разговор.
— И ты клюкнул с этими интересными собеседниками, — с сарказмом заметил Удачин.
— Мы выпили ровно по одной рюмке.
— Ага, значит-таки выпили, — усмехнулся Удачин.
— Я это не отрицаю. И если за рюмку можно осуждать, то я виноват.
— Есть данные, что выпито больше, — с многозначительным видом заметил Удачин.
— От кого эти данные? От проходимца Корягина?
— Товарищ Озеров, вы осторожнее, Корягин коммунист.
— Могу повторить, что сказал. Я не удивлюсь, если Корягин возведет и еще большую напраслину.
— Почему вы так думаете? — спросил Курганов.
— Понимаете, товарищ Курганов, коротко на этот вопрос не ответишь. Корягин — это не просто личность, это явление, с ними, с корягиными, надо бороться и бороться.
— Борец за правду, — усмехнулся Удачин. — Уж не свои ли опусы имеете в виду?
— Да, и опусы тоже, Виктор Викторович. Жалею только, что один из них лежит в гранках. После этой статьи Корягин бы еще не так завертелся. Не хуже Пухова.
— А что за статья, и почему ее не напечатали?
— Не успел. Отстранили.
Курганов нажал кнопку звонка и попросил Веру разыскать в редакции статью Озерова об алешинском колхозе. Потом кивнул Озерову:
— Продолжайте.
— Теперь по поводу материала о торговцах. Тут Удачин утверждал, что я опубликовал его из каких-то личных побуждений. Но это же ерунда, товарищи. Ну, допустим, что я такой-сякой, плохой и заинтересованный. А комсомольцы? Они что? Тоже по злобе на Пухова рейд провели?