Выпалив все это, Толя сел.
Курганов с чуть заметной улыбкой поглядывал на Толю и на членов бюро. Те тоже улыбались. Коммунисты Приозерска любили свою смену.
— Ну теперь мне можно продолжать? — шутливо спросил Курганов у Толи.
Рощин пунцово покраснел и серьезно ответил:
— Да, да, пожалуйста.
Все рассмеялись, а Михаил Сергеевич продолжал свой разговор:
— Если даже половина приведенных фактов о хищениях правильны, то все равно надо вывести это жулье на чистую воду. Судить без всяких скидок. У нас же все чего-то ждут. Прокурор ждет, милиция ждет, исполком тоже в ожидании.
— Я посоветовал товарищам не спешить, — мрачно вставил Удачин.
— Плохо посоветовали. Выходит, что из материала, который был опубликован в газете, не был сделан главный вывод — не наказаны виновники. Вместо этого мы ищем грехи редактора, копаемся в его побуждениях, допрашиваем, почему он опубликовал этот материал, чем руководствовался. Комсомольцев обижаем. Всему этому есть довольно точное определение — игнорирование сигналов печати, зажим критики… А партия за это не хвалит.
— Вот это правильно. Очень правильно, — раздались голоса.
— Теперь о настроениях Озерова. Скажу вам прямо — не верю я ни Пухову, ни Корягину. Нет, не верю. Но дело, товарищи, даже не в том, говорил Озеров с Пуховым или не говорил, выражал ему свои сомнения или не выражал. Коммуниста и его мысли, его душу и сердце определяет прежде всего дело, которое ему поручено, — маленькое оно или большое, все равно. Вот эта сторона в Озерове меня беспокоит. Мне скажут: Озеров работал много. Не спорю, согласен. Но работать много — это еще не значит работать хорошо. Вы помните, мы не раз толковали о нашей газете. Готовясь к сегодняшнему бюро, я просмотрел ее еще раз. И вот, судя по газете, не очень-то горячая душа у нашего редактора. Остроты, настоящей партийной остроты, боевого духа в газете нет. Посмотрите статьи о колхозах, об МТС, о политической работе на селе, в бригадах. Все правильно, все грамотно, все аккуратно. Но все спокойно, без сквознячка, без задора. И это, товарищи, от редактора. Робость? Скромность? Да, скромность у Озерова не отнимешь. Но ведь все хорошо в меру. А если скромность живет рядом с робостью, переходит в пассивность, то тут уже хвалиться нечем. Да, нечем… Сейчас от коммунистов, от каждого из нас требуется не просто много работать, не просто выполнять, что поручено, а отлично работать, отдавать делу всю силу ума и сердца. Мы с вами ответственны не только за свой участок труда, но и за своего соседа, за товарища, за каждую бригаду, за каждый колхоз…
Курганов говорил тихо, умеряя голос, но страстно, горячо, убежденно, и люди невольно заражались его горячностью, его мыслями, его волнением.
— Что же касается остального… то что же? За семейные дела я бы основательно пробрал… гражданку Озерову. Да, да, не его, а ее. Ну, а история со Звоновым… Здесь вопрос вообще особый, в нем мы разберемся отдельно. Наказывать Озерова за этого шалопая пока не вижу оснований. Но, конечно, решать с ним надо. Как? Надо дать ему возможность доказать, на что способен. Можно и в газете оставить. Я уверен, он повел бы ее теперь иначе. Но можно обсудить и другой вариант. Куда бы ты хотел, Озеров?
Николай встал и сдавленным голосом, хрипло выдохнул:
— Как решит райком. Если можно, просил бы дать мне колхоз.
— Колхоз? — Курганов вопросительно оглядел присутствующих. — А что? Это мысль.
— Актив нас не поймет, — торопливо проговорил Удачин.
— Актив поймет, если решим правильно.
— Я с вашими предложениями не согласен.
— Ну что ж. Это ваше право. Но вариант, ей-богу, стоящий. Годы еще не ушли, грамотный. К селу тянется. Нет, я бы подумал, серьезно подумал. Дать ему колхоз, да самый тяжелый, и пусть развертывается.
Вокруг раздались оживленные возгласы:
— Он потянет.
— У него пороху хватит.
Курганов, помедлив, спросил:
— Как будем решать, товарищи?
— Удовлетворить просьбу.
Когда кончилось бюро, Курганов подозвал Озерова:
— Не подведешь? Обида не помешает?